Есаул (СИ) - Тарасов Ник - Страница 31

— Привал! — скомандовал фон Визин, когда до Москвы оставался, по моим прикидкам, пеший переход.

Мы встали у ручья, вода в котором уже подёрнулась тонкой ледяной коркой.

— Бугай, — я слез с Гнедого, чувствуя, как хрустят колени. — Приводи себя в порядок.

— Чего? — не понял десятник, жуя кусок хлеба.

— Того. Надо выглядеть людьми степенными, чинными, а не разбойной вольницей.

Я достал из сумы гребень, нож, ножницы и одолжил у ротмистра европейское стеклянное зеркало с амальгамой. Приводить в порядок свою многострадальную, обросшую голову на таком холоде было тем ещё удовольствием, но имидж — всё. Борода с усами превратили меня в карикатурного геолога из советских фильмов. Пришлось и их доводить до ума.

Глядя на себя в зеркало, я почему-то вспомнил жутчайший фильм «Зеркала» из поздних нулевых и подумал: «Да… я здесь, я сейчас, я привык. Я — часть этого мира XVII века. Но иногда… гм… был бы не прочь залипнуть на своём уютном диване, накрывшись пледом и смотря ужастик по телеку… а не вот это всё…»

Бугай тем временем ворчал.

Он стоял на коленях у ручья, зачёрпывал ледяную воду огромными ладонями и фыркал, как морж.

— Стужа собачья, батя, — гудел он, растирая красную от холода физиономию. — Хоть бы корыто какое горячее. В Тихоновском сейчас, поди, печь истопили… Эх…

— Терпи. В Москве бани добрые, найдём порядочную, — пообещал я, продолжая работать над своими паклями. — А пока изволь соответствовать. Тулуп тоже почисти, шапку выбей.

Пока мы наводили лоск, в том числе и помогая друг другу в виртуозных движениях ножницами и ножом, фон Визин занимался делом государственной важности. Он сидел на поваленном бревне, использовал седло как стол и диктовал одному из своих рейтар, который в миру явно был писарем.

— «…человека весьма храброго и к воинскому делу прилежного…» — донеслось до меня. — «…о коем свидетельствую лично и за верность ручаюсь головой…»

Я замер, перестав отряхивать свой тулуп.

Ротмистр закончил, приложил перстень к расплавленному на свече сургучу.

— Есаул! — позвал он.

Я подошёл, вытирая руки о штаны.

— Я обещал — я сделал, — сказал он мне спокойно, добродушным тоном. — Написал Лариону Афанасьевичу и стольнику Борису Голицыну. До Москвы уже рукой подать, отправлю сейчас грамоты скорым гонцом через нашего Пауля. За тебя ручаюсь. Моё слово там стоит крепко.

Я кивнул. В груди стало теплее, чем от костра.

— Благодарствую, Карл Иванович, — вымолвил я, немного растерянно. — Век не забуду.

— Иди уже, — отмахнулся он, пряча улыбку в усы. — Собираемся. Пора.

Москва открылась нам не сразу.

Сначала появился запах. Ветер, дувший с севера, принёс густой, плотный дух большого города. Пахло не так, как в XXI веке — выхлопами, асфальтом и шаурмой. Пахло дымом тысяч печей, прелым навозом, дублёной кожей, квашеной капустой, рыбой и человеческим потом. Этот запах висел над посадами плотным облаком, которое можно было резать ножом.

Затем пришёл звук. Словно где-то впереди проснулся гигантский зверь и начал ворочаться. Гул голосов, сливающихся в единый монотонный рокот, лай сотен собак, скрип несмазанных осей, удары молотов. И над всем этим, то тут, то там, всплывал и таял колокольный звон. Низкий, густой бас больших колоколов и мелкая, рассыпчатая дробь маленьких.

И только потом из утренней серой хмари проступили стены.

Это был ещё не Кремль. Это был Земляной город. Высокий вал, а на нём — городни и деревянные башни. Брёвна потемнели от времени и дождей, но выглядели внушительно. У ворот, к которым вела истоптанная сотнями ног и копыт дорога, уже скопилась пробка, достойная Ленинградского шоссе в пятницу вечером.

Мы подъехали к заставе.

Настроение у меня, признаться, сразу испортилось. Я увидел их лица. Стрельцы.

Старший караула, пузатый дядька в красном кафтане, подпоясанном кушаком, стоял, опершись на бердыш, и ковырял в зубах щепкой. В его глазах читалась та самая, вечная, неистребимая смесь чувств, которую я отлично помнил по охранникам московских бизнес-центров и вахтёршам в общежитиях. Скука. Подозрительность. И осознание своей мелкой, но абсолютной власти над тобой в данную секунду. Синдром уборщицы в чистом виде. Или… как писала в текстах одна моя коллега Марина из прошлой жизни — «уборщетьсы».

Он лениво окинул взглядом наш потрёпанный отряд. Задержался на мне, хмыкнул, глядя на мою лысую голову и шрамы. Потом перевёл взгляд на Бугая и скривился так, будто десятник лично нагадил ему в кашу.

Стрельцы и рейтары были параллельными структурами, поэтому он никого из нас априори не боялся.

— Стоять! — гаркнул он, сплюнув щепку под ноги Гнедому. — Куда прёте?

Колонна встала. Бугай, которому надоело мёрзнуть и трястись в седле, издал низкий, утробный рык. Рука его сама собой потянулась к клевцу. Я краем глаза заметил это и, не поворачивая головы, показал ему рукой знак остановиться. Только драки со стрельцами у ворот Москвы нам сейчас не хватало для полного счастья. Тогда точно — сразу в Разбойный приказ, и никакие письма не помогут.

— В Разрядный приказ следуем, — начал я, стараясь говорить спокойно и весомо. — По государеву делу…

Стрелец прищурился, выпятив нижнюю губу.

— Ишь ты… По государеву… Все нынче по государеву. А рожи-то у вас, прости Господи, разбойничьи. Кто такие? Казаки и рейтары вместе? С чего это? Откуда? Подорожная есть? Кто у вас старший?

Он обошёл Гнедого кругом, сплюнул у копыта и явно наслаждался моментом.

— А ну, слезай с коней! Оружие к осмотру!

Ситуация накалялась. Я чувствовал, как Бугай рядом начинает закипать, как чайник. Ещё секунда — и этот красный кафтан познакомится с казацким кулаком.

И тут вперёд, прямо на стрельца, выехал фон Визин, который до этого наблюдал изнутри строя, скрывшись. Настроение у него было холодно-насмешливое, и он спонтанно решил осадить караульных на заставе, создав эффект неожиданности, зная, каким быдлом они бывают.

Ротмистр сидел в седле прямо, как лом проглотил. Шляпа с пером (потрёпанным, но всё ещё гордым) сдвинута набекрень. Он не кричал. Он не угрожал. Он надменно посмотрел на стрельца сверху вниз так, как аристократ смотрит на нашкодившего лакея.

— Карл Иванович фон Визин, ротмистр рейтарского строя, — произнёс он негромко, но этот голос перекрыл шум толпы. — Следую с отрядом к своему полку. Эти люди — со мной. Под моим личным поручительством.

Вид у него был такой, что мог погрузить в состояние жуткого дискомфорта любого, стоящего у него на пути — точь-в-точь как вид у Антона Чигура.

Он наклонился к стрельцу, нависая над ним, и что-то сказал совсем тихо, почти шёпотом, глядя в сторону. Я не расслышал слов. Может, он назвал какое-то имя. Может, упомянул чей-то гнев. А может, просто послал его по-немецки с особым цинизмом.

Эффект, однако, был волшебным.

Стрелец побледнел. Его щека дёрнулась. Спесь слетела с него, как шелуха с луковицы. Он выпрямился, суетливо поправил перевязь, шапка съехала ему на лоб, и он начал кивать с частотой китайского болванчика. Вид у него стал лихой и придурковатый.

— Простите, государь! Не признал! Сами ведаете, служба… народу тьма, глаза замылились…

— Открывай живо! — коротко бросил фон Визин.

— Сей же час! Эй, Митька, Федька! Отворяй рогатки! Живо! Пропускай ротмистра!

Ворота со скрипом поползли в стороны. Толпа, минуту назад глазевшая на нас с любопытством, расступилась.

Я тронул Гнедого, проезжая мимо опешившего стража порядка. Он провожал нас растерянным взглядом, всё ещё теребя шапку.

Вот она, подумал я. Сила. Настоящая сила этого мира. Не пернач, не сабля и даже не «ежи» с гранатами. Имя. Должность. Звание. Правильно сказанное слово в правильное ухо.

Сила влияния.

Москва впустила нас в своё чрево. Теперь главное — чтобы она нас не переварила и не извергла вон.

Честно говоря, Москва не просто открылась нам — она рухнула на нас, как пьяный медведь с дуба.