Есаул (СИ) - Тарасов Ник - Страница 24

Шелест этот был страшнее грома. Сотни перьев, режущих густой воздух.

Чёрный рой вынырнул из тумана с обоих склонов разом. Это было не прицельная стрельба, это был ливень. Град. Нас просто накрыли площадью.

Впереди раздался сдавленный всхлип, бульканье и грохот падающего тела.

— К бою!!! — заорал я пронзительным голосом, выхватывая пистоль. Бездумно, на рефлексах.

Стрела ударила в землю у копыта моего коня. Вторая цокнула о кирасу едущего рядом рейтара, срикошетила и ушла в никуда. Третья вошла в круп лошади, тянущей повозку с припасами.

Кобыла взвизгнула так, что уши заложило, рванулась в сторону, ломая оглобли. Телега накренилась, скрипнула и с грохотом завалилась набок, перегораживая тропу. Бочки покатились, мешки рассыпались (в основном это были уже свежие припасы: добыча с охоты, закупленное по пути, выменянное в дороге; воду брали из ручьёв и колодцев, а изначальные запасы из острога к тому времени почти иссякли).

Строй сломался мгновенно.

— Засада! Слева! — орал Бугай где-то за спиной.

И тут они пошли.

Туман выплюнул их, как косточки. Всадники. Низкорослые. Они рванули вниз, срезая склон наискось, прижавшись к гривам своих мохнатых, вёртких лошадок, игнорируя гравитацию, как будто были приклеены к сёдлам.

Их было много. Три десятка? Сорок? В теснине балки они казались бесконечной лавиной.

Они выли. Этот вой — «А-а-а-ла-ла-ла!» — бил по нервам похлеще барабана.

Первые уже врезались в наш строй. Треск ломающихся пик, звон стали, матерщина на русском, перемешанная с резкими тюркскими выкриками.

Хаос. Абсолютный, кровавый бардак.

Татары знали, что делали. Они ударили в центр, в «брюхо» нашей «сгруппировавшейся змеи» (насколько было возможно в балке), отсекая голову от хвоста. Рейтары, зажатые в теснине, не могли развернуться, они мешали друг другу пиками, кони кусались и лягались в панике.

Я увидел, как один из степняков, пролетев мимо рейтара, ловко, почти небрежно, чиркнул его саблей по шее — фонтан крови, человек мешком валится в грязь, а татарин уже крутит коня на месте, уходя от удара другого.

— В каре! Строиться! — голос фон Визина прорезал шум битвы. — Смыкайся! Квадрат!

Немец не растерялся. Он орал команды, пытаясь собрать этот рассыпающийся пазл в хоть какую-то фигуру.

Но их было слишком много, и они были везде. Сверху продолжали сыпаться стрелы, выбивая тех, кто пытался организовать оборону.

Прямо на меня выскочил всадник. Лицо — маска ярости, плоское, скуластое, редкая бородёнка трясётся, рот оскален в крике. В руке — кривая сабля, занесённая для удара.

Времени думать не было. В голове щёлкнул переключатель. Нет страха. Есть цель. Бить на поражение.

Я направил на него пистоль. Тяжёлый, с колесцовым замком, заряженный ещё с вечера. Ключом торопливо взвёл колесо, чувствуя, как пружина натягивается до упора. Только бы не осечка. Только бы порох не отсырел в этом чёртовом тумане.

Я сильно ткнул стволом ему в грудь, снял ключ, и нажал спуск.

Колесо крутнуло пирит. Искра.

БАХ!

Грохот выстрела ударил по ушам, облако сизого, вонючего дыма плюнуло в лицо. Отдача дёрнула кисть, отдавшись болью в запястье.

Я увидел, как татарина снесло с седла на пару метров, и он рухнул замертво в грязь, раскинув руки, будто его случайно мизинцем задел Бугай. В его груди, в ватном халате, расцвела рваная дыра с чёрным ободком копоти, из которой хлынула густая кровь. Конь всадника пронёсся мимо меня, обдав запахом пота и дикого ужаса.

Перезаряжать пистоль было некогда, всё развивалось чересчур динамично.

Я сунул его за пояс и рванул из ножен саблю. Сталь сверкнула в тумане тусклой молнией.

— Бугай! Держись рядом! — заорал я, разворачивая Гнедого на месте. Конь плясал, но слушался шенкелей.

Слева двое степняков загнали в угол пешего рейтара. Парень валялся на спине, потеряв шлем, лицо залито кровью, и отчаянно отмахивался обломком седла от наседающих врагов. Те кружили вокруг него, как волки, тыкая пиками, играя с добычей. Рейтар орал. Страшно, на одной ноте, понимая, что это конец.

Ну нет. Не в мою смену.

— Н-н-на!

Я ударил пятками Гнедого в бока. Конь прыгнул вперёд.

Первый татарин меня не видел — он был слишком увлечён тем, чтобы проткнуть ногу лежащему. Я налетел на него сбоку. Размахнулся от плеча, вложив в удар всю злость, весь страх, всю ненависть к этому утру.

Удар получился смазанным, не красивым фехтовальным выпадом, а скорее ударом мясника. Сабля врубилась ему в плечо, прорубая халат, мясо и кость. Хруст был такой, что меня самого передёрнуло. Татарин взвыл и повалился на шею коня.

Второй, увидев это, бросил жертву и крутанулся ко мне.

— Шайтан! — выплюнул он, сверкая глазами.

Мы сошлись. Звон стали. Искры. Его клинок скользнул по моему, целясь в лицо, я едва успел отвести голову. Ветер от удара обдал щеку холодом.

— Держись, чёртов пёс!

Я парировал, уходя в вольт, заставляя Гнедого сделать шаг в сторону. Мышцы спины горели, ярость била в голову. Я не фехтовал. Я рубился. Грубо, грязно, как в фильмах о 90-х в России, только вместо биты была сабля, а вместо асфальта с выбоинами — раскисшая глина чужого века.

Краем глаза я видел, как Бугай, пробиваясь ко мне, орудует своей саблей и кулаком одновременно. Это было зрелище из мифов. Он просто сносил всадников с лошадей, как кегли в боулинге.

— Смыкай! — ревел фон Визин где-то справа. — Спина к спине!

Бойня была в разгаре. И у нас сейчас был не самый лучший расклад.

Бой в балке — это вам не красочная киношная схватка сил добра и зла на закате от Питера Джексона под эпичную музыку Ханса Циммера. Здесь нет красоты. Здесь нет чести. Здесь есть только грязь, глина, густой туман, запах крови, вонь дерьма и желание выжить любой ценой. Это свалка. Животная, потная, визжащая свалка.

Мой Гнедой храпел и плясал под седоком, чувствуя мою нервозность.

Прямо передо мной один из татар, лысый как колено, потерявший шапку в жаре боя, в стёганом халате, занёс кривую саблю над упавшим рейтаром. Немец, потеряв шлем, пытался прикрыться рукой.

— Хрен тебе! — я рявкнул это, уже посылая коня вперед.

Врубился с ходу. Моя сабля свистнула в воздухе и с глухим, костяным звуком встретилась с предплечьем татарина. У меня аж зубы клацнули от отдачи. Его рука бессильно дернулась, сабля вылетела из пальцев, кувыркаясь в грязи, а следом и сам степняк, потеряв равновесие от моего налета, мешком вывалился из седла под копыта.

Некогда смотреть, жив он или нет.

Слева — движение. Тень в тумане.

Я дернул поводья, бросая Гнедого в сторону, и вовремя. Острие пики прошло в вершке от моего лица. Я почувствовал холодный ветерок от железа и удушливый запах конского пота, исходивший от противника.

— А-ла-ла! — визжал он, разворачиваясь для второго удара.

Второй попытки я ему не дал.

Встал на стременах, вкладывая в удар вес всего тела, всю инерцию, всю злость на этот чертов туман.

— Н-на!

Сабля пошла сверху вниз, наискосок. Она врезалась в плечо, прорезая толстый войлочный халат, рванула кольчужную сетку, прорвав несколько колец, и вошла в плоть с тем тошнотворным, чавкающим звуком, который ни с чем не спутаешь. Мягко. Слишком мягко. Будто в сырое мясо на рынке мясницким ножом.

Татарин булькнул, глаза его вылезли из орбит, и он повалился на шею своей лошади, заливая гриву кровью.

Я крутанул головой, ища своих.

— Бугай!

Картина, которую я увидел, была достойна полотен старых мастеров, если бы те рисовали сцены из ада. Многие из наших потеряли коней в первые минуты схватки. Бугай уже стоял на земле, широко расставив ноги, похожий на разъяренного медведя-шатуна. В руках у него были увесистый клевец и сабля.

На него налетел молодой степняк, гикая и размахивая арканом.

Бугай даже не уклонился. Он просто шагнул навстречу и махнул своей саблей, как дворник метлой.