Есаул (СИ) - Тарасов Ник - Страница 20

Фон Визин подал голос из своего угла:

— Атаман, он дело говорит. Есаул Семён — человек хваткий. Если он с приказными так же разговаривать будет, как с турками через «ежи», то он и у царя-батюшки с казны лишний пуд вытрясет. К тому же, я поручусь. Вместе поедем, по одной дороге. Под моей охраной до столицы доберется.

Максим Трофимович посмотрел на меня долгим взглядом, затем на Остапа, на ротмистра, размышляя. Он понимал: я прав. Сидеть и ждать у моря погоды — плохая идея.

— Добро, — наконец хлопнул он ладонью по столу. — Едь. Бери бумаги, печать войсковую дам. Но смотри, Семён… Головой отвечаешь. За весь Тихоновский.

— Да, знаю, Максим Трофимович.

Вечер перед отъездом был неспокойным.

Я сидел в своей комнате, глядя на пламя свечи. На столе лежал собранный мешок, начищенный пистоль, проверенная сабля.

В голове крутились странные мысли.

В прошлой жизни я когда-то мечтал быть похожим на определённых экранных героев. Крутых, брутальных, немногословных, решающих проблемы одним взглядом. Вроде того же Рэя Донована. Костюм за шесть штук баксов, дорогая тачка, связи среди самых влиятельных людей, бейсбольная бита в багажнике…

Я усмехнулся, оглядывая себя.

«Ну что, Семён? Мечта сбылась. Ты — 'решала». Только вместо Brioni на тебе потертый, продымленный кафтан — трофей с мёртвого турецкого мужика. Вместо Mercedes CLS-550 — гнедой жеребец с характером. А вместо биты — чекан и сабля, от которых попахивает старой кровью.

Ты решаешь вопросы жизни и смерти, договариваешься с убийцами, строишь крепости из навоза и ведёшь людей в бой. Ты ничуть не хуже Рэя Донована для реалий XVII века. И права на ошибку нет — как и у Рэя. Но… Он хотя бы мог напиться Johnnie Walker и забыться. А у тебя здесь только местная бормотуха — хлебное вино, гадость редкостная, невозможно пить'.

Дверь скрипнула. Белла вошла тихо, неся крынку с молоком.

Она увидела собранный мешок. Остановилась. Крынка в ее руках дрогнула, но не упала.

— Едешь, — утвердила она. Голос был ровным, но я слышал в нем звенящую струну.

— Да… еду, Белла… Как и сказал тебе после совета у атамана.

Она поставила молоко на стол, подошла и села рядом на лавку. Гордая. Сильная. Сдерживая слёзы предстоящей тоски.

— Надолго?

— В Москву. За порохом и свинцом. Месяца три, может четыре. Зимой вернусь.

— Опасно там, — она провела пальцем по деревянной столешнице. — Не только в степи опасно, Семён, а и в городе. Там люди… другие. Змеи.

— Я сам теперь змея, Белла, — я взял ее за плечи и развернул к себе. — Гадюка семибатюшная. Справлюсь. Не для того я выжил, чтобы в Москве сгинуть.

Она посмотрела мне в глаза. В чёрных омутах ее зрачков я увидел отражение свечи и… страх. Страх потерять то шаткое счастье, которое мы только начали строить.

— Я буду ждать, — просто сказала она. — Но ты… ты вернись. Не стань там барином, не забудь нас, сирых.

— Никогда, — я притянул ее к себе, уткнувшись носом в густые волосы. — Ты — мой якорь. Без якоря корабль уносит.

Затем у нас была страстная ночь…

Белла, обессилевшая, заснула у меня на груди. Я лежал, слушая ее дыхание, и понимал, что мне нужен кто-то в пути. Спина. Тыл.

В Москве одному сложно. В дороге — тем более. Мне нужен бульдозер. Танк. Аргумент с кулачищами, как гири по двадцать четыре килограмма.

Утром, пока весь острог завтракал, я снова направился в избу к Максиму Трофимовичу.

— Батя, дело есть.

Атаман хлебал щи. Иногда старшие острога, и я в их числе, велели приносить еду прямо в покои. В харчевне, конечно, для начальства (для атамана, есаулов, сотников) стоял отдельный стол, что сохранилось и в отреставрированном гарнизоне.

— Чего тебе еще, неугомонный? Коня дал, подорожную выписал.

— Людей прошу. Точнее, одного человека.

— Кого?

— Бугая.

— Куда?

— С собой в Разрядный приказ.

Максим поперхнулся, но с улыбкой.

— Чего ещё удумал? Ты сдурел? Десятника?

— Надо, атаман, для дела ратного.

— Для какого ещё дела, чертяка? Зачем? А у твоих лысых кто останется?

— Лука. Казак толковый, молчаливый, дело знает. В Волчьей Балке добро себя явил, и в Чёрном Яре, и при осаде острога турками — в передовом строю был. У Бугая он правая рука. За старшего постоит, я за него ручаюсь.

Я навис над столом, глядя атаману в глаза.

— Пойми, Максим Трофимович. Я везу с собой не просто свою шкуру, я везу надежду. Если меня по дороге прирежут или в Москве в подворотне прижмут — с кого спрос будет? За себя я постоять могу, но в землях неведомых сподручнее вдвоём. Бугай… Эмм… Бугай — это стена. С ним мне сам чёрт не брат. И вид у него такой — внушительный. В приказах силу уважают. Когда такая гора за спиной стоит, сговорчивее дьяки делаются. Лучше с ним, чем одному. Для нашего общего дела.

Атаман кряхтел, ворчал под нос, но понимал, что я прав. В дипломатии XVII века наличие личного громилы — весомый аргумент.

— Ладно. Забирай своего медведя. Луку знаю, пусть остаётся за старшего. Но если вернетесь без огненного припаса — обоим шкуры спущу.

Сборы продолжались.

Бугай, узнав от меня новость, расплылся в улыбке, от которой треснула бы витрина любого московского бутика.

— В Москву? — прогудел он. — Ишь ты… А Кремль покажешь?

— Покажу. И Кремль, и кабаки, и девок городских, если вести себя будешь хорошо.

Он кинулся собираться. Самым сложным было объяснить ему, что его любимая оглобля — это неформат для столицы. Хах!

— Ну батя… она ж ухватистая! — ныл здоровяк, прижимая к груди отполированный руками кусок дерева.

— Бугай, мы едем в приказы, к государевым дьякам. Там с дубиной не ходят. Там сабля нужна да пищаль. И клевец свой боевой бери, нож засапожный. Одёжу получше возьми. А дубину оставь — Луке сгодится, порядок держать.

Он тяжко вздохнул, как паровой молот, но оглоблю отложил. Пошёл приводить себя в надлежащий вид по моему слову. Опоясался широким ремнём, повесил увесистый клевец и саблю, что в его руке казалась ножичком для масла. Взял нож, сменную одёжу да запасные сапоги — дорога предстояла дальняя.

И вот мы уже стояли у ворот. Кони били копытом. Отряд фон Визина построился в колонну. Карл Иванович кивнул мне, поправляя шляпу.

Весь острог высыпал провожать. Раненые, целые, новобранцы. Захар — в первом ряду.

Белла подошла последней. Рядом с ней встал плотник Ермак, глядя на меня с загадочной ухмылкой.

— Вот, — она протянула мне небольшой предмет на кожаном шнурке. — Возьми. Мы с Ермаком сделали.

Я взял. Это был амулет в форме маленькой бутылочки для эликсира, что-то напоминающее фиал Галадриэли. Выточенный из кости животного, гладкий, идеально отполированный. Работа была тонкая, явно Ермак старался на совесть. На кости был вырезан странный знак — смесь креста и чудного элемента.

— Что это? — спросил я.

— Это я придумала по старым цыганским ведениям. Оберег того, кто умеет чинить, — тихо сказала она, глядя мне в глаза. — Ты починил меня. Зашил тело, зашил душу. Ты умеешь править сломанное. Пусть он хранит тебя, Семён. Чтоб ты вернулся и… починил всё остальное.

Я надел шнурок на шею. Амулет лег на грудь, впитав тепло тела.

— Спасибо.

Белла обняла меня и прижалась щекой к моему плечу.

— Вернись, — прошептала она так тихо, что услышал только я. — Только вернись, есаул ты мой.

— Я вернусь, — пообещал я. — И привезу тебе… ну, скажем, «цветочек аленькай».

— Чего? — с недоумением посмотрела она на меня.

— Ничего. Привезу твоё главное счастье — себя, — ответил я с улыбкой на все тридцать два зуба, подмигнув.

Я вскочил в седло. Гнедой всхрапнул, чувствуя дорогу.

— Бывайте, казаки! — крикнул я, поднимая руку. — Ждите с гостинцем!

— Храни Господь! — разнеслось над острогом.

— Возвращайся, есаул!