Игрушки лешего - Луговцова Полина - Страница 14

– Ужасно! – Эва приложила руку к груди, чувствуя, как заколотилось сердце. – И много было подобных случаев?

– Да как определить, много или нет? Даже один пропавший ребенок – это страшная трагедия! Но случаев было несколько, только произошли они в течение большого промежутка времени, поэтому связь между ними заметили сравнительно недавно, после того как прошлой осенью две девочки-близняшки пропали. Долго их искали, до тех пор, пока снег метровым слоем не лег… – Взгляд Виктора Степановича затуманился, словно обратился в далекое прошлое. – Но обо всем по порядку. Первый случай произошел летом девяносто девятого. Пропал трехлетний мальчик из детского дома, Олежек Бежецкий. Гулял на детской площадке вместе с ясельной группой, воспитательница глаз с детей не спускала и вдруг увидела, как один из ее подопечных бросил свои игрушки, выскочил из песочницы и со всех ног помчался в лес. Воспитательница была молодой здоровой женщиной, но не смогла его догнать. Говорит, сразу за ним кинулась, вбежала в лес, а его нет нигде, будто он растворился в зарослях. Понятно, что трехлетний ребенок не мог далеко убежать: скорее всего, он затаился где-то, но как ему удалось остаться незамеченным даже тогда, когда весь персонал интерната отправился на его поиски? Ведь осмотрели каждый куст, каждую травинку, но так его и не нашли! А самое странное – какого лешего он в лес-то навострился? Будто поманил кто!

– Может, это была просто шалость? – предположила Эва. – Захотелось в прятки поиграть? Дети почти всегда во что-то играют!

– Все именно так и рассудили, – согласился Виктор Степанович и кашлянул, прочищая горло. – Но вот что с ним случилось потом, никто по сей день не знает. А через пять лет исчез еще один мальчик, на этот раз не сирота, а ребенок из вполне благополучной и обеспеченной семьи, шестилетний Игорек Манухин. Его отец – успешный бизнесмен, мать на тот момент нигде не работала и все свое время посвящала воспитанию сына. Бедная женщина, нам пришлось защищать ее от нападок мужа: тот обвинял ее в небрежном отношении к ребенку и требовал, чтобы мы привлекли ее к ответственности за то, что она не уследила за ним. И это вместо того, чтобы бросить все силы на поиски сына, не говоря уже о том, чтобы поддержать жену в такой трудный момент! Тяжелый человек, страшный даже, я бы сказал. Хорошо, что он продал бизнес и уехал из нашего поселка. А вот супругу его жаль, она вскоре погибла, выпав из окна верхнего этажа их двухэтажного дома. Высота небольшая, могла бы выжить, но приземлилась неудачно, прямо на кованую ограду с острыми пиками, не повезло… А может, она нарочно так поступила, не смогла пережить потерю сына, кто знает…

Виктор Степанович тяжело вздохнул и задумчиво потер переносицу.

– А как пропал второй мальчик? – нетерпеливо спросил Митя. – Тоже убежал в лес?

– Выходит, что так. Мать обнаружила, что сына нет дома, отправилась в поселок, стала расспрашивать людей, и среди них нашлись те, кто видел мальчика, бегущего к лесу. По описанию это был Игорек. Очевидцы утверждали, что за ним никто не гнался, но бежал он быстро, словно сам гнался за кем-то.

– Надо же, как странно! – воскликнула Эва, поглаживая Тарасика по голове.

– Да, и самое странное то, что служебные собаки не смогли взять след. Точнее, сначала-то взяли после того, как покрутились в том месте, где люди видели Игорька, и даже довели полицейских до лесной опушки, но дальше не пошли: то ли след пропал, то ли их что-то напугало. Даже не представляю, что это могло быть, ведь эти собаки чего только не повидали за время службы!

– Прямо мистика какая-то! – потрясенно выдохнула Эва и в очередной раз огляделась, не в силах избавиться от ощущения, что за ними наблюдают.

Сосны вокруг словно подступили ближе. Сумрак, понемногу сочившийся из гущи ветвей, вдруг растекся по лесу, наливаясь чернильной синевой. Виктор Степанович вскинул голову, прислушиваясь к чему-то, выпрямился во весь свой огромный рост, постоял так, шевеля бровями, а когда снова заговорил, слова тяжело срывались с его языка и, казалось, застывали в воздухе, как капли смолы на сосновой коре.

– После Игорька в разное время исчезло еще пять детей примерно такого же возраста. Последний случай самый жуткий. До сих пор душу щемит! Пропали две девчушки пяти лет, куколки-близняшки, как две капли росы на одном листке, Анютка и Аленка. Обе черненькие, глазастые, улыбчивые… – Он провел ладонью по своему лицу, словно пытался стереть их образ, возникший перед глазами. – Бабка Агафья взяла их с собой за грибами, повела тайными тропинками по своим лучшим грибным местам. Говорит, они все время бежали впереди, в одинаковых новых платьицах, ярко-желтых, в крупный белый горох, и потому их хорошо было видно, даже если они забегали далеко вперед. Эти платья бабка сама им купила, специально выбирала поярче, чтоб внучки были заметными в лесу и она не потеряла их из виду. Смотрела на них Агафья и радовалась: внучки резвятся, а она спокойна, даже с ее слабым зрением ей хорошо их видно. И вот наклонилась она срезать гриб, а тот странным оказался, таких она прежде не видела, хотя выросла в этих краях и считала, что знает все грибы, какие растут в округе. Срезала она этот гриб и стала его разглядывать да обнюхивать, раздумывая, брать или не брать. Потом спохватилась, глядь – а внучек нет нигде. Она поначалу и не встревожилась, подумала, что озорницы спрятались, подшутить над ней решили. Но нет, так и не нашлись девчушки. Только две пустые корзиночки из бересты остались в траве, в одной лежало два сорванных одуванчика, в другой – раскрошенная сыроежка. Вот и все, что от них осталось. Даже их следы на тропе тянулись лишь до того места, где они исчезли. Ни криков, ни шорохов, ни малейшего яркого пятнышка вдали, способного дать надежду. И тишина. Бабка Агафья говорит, что такой оглушающей тишины никогда прежде не слышала. Лес как вымер, а ведь до того, как исчезли внучки, шумно в нем было: голосили птицы, стрекотали кузнечики, жужжали шмели. Вся живность присмирела в одночасье, словно нечистая сила придавила всех своей костлявой дланью.

Виктор Степанович замолчал, и наступила такая же гнетущая тишина, как та, которую он только что описывал. В этой тишине Эве померещился тонкий, далекий детский смех, и по ее спине поползли мурашки.

– Жуть какая! – воскликнула она, стараясь отвлечься от наваждения, продолжавшего звучать в ее ушах. – Может, все-таки плохо искали?

– Искали всем миром! Полиция с собаками, сотни добровольцев с тепловизорами, прочесали каждый сантиметр в радиусе пяти километров.

– И что, совсем ничего не нашли?

– Нашли… платья, – с трудом выдавил Виктор Степанович. – Но не сразу и не в лесу, а по весне, в садоводческом товариществе «Василек», которое граничит с лесом. Платья были натянуты на огородные пугала, стоявшие на одном из дачных участков. Хозяев участка сразу же вызвали и допросили, но те не дали никакой информации, заявив, что в последний раз приезжали на свою дачу ранней осенью, еще до того, как исчезли девочки. Их долго мурыжили и даже установили за ними слежку, но это ничем не помогло. Судя по всему, дачники были ни при чем. Тогда и возникла версия о маньяке, который цинично нарядил огородных пугал в платья своих жертв. Вероятно, он совершенно потерял страх, оставаясь безнаказанным в течение долгих лет, и решил позволить себе покуражиться. Другого объяснения этому поступку у меня нет.

– А может, это был какой-то знак? – предположил Митя. – В некоторых фильмах и книгах маньяки любят играть в кошки-мышки с полицией и специально подбрасывают им подсказки.

– Да, я слышал о таком, а также о том, будто каждый маньяк втайне желает, чтобы его поймали и остановили. Однако полиция обыскала все дачи в надежде напасть на след преступника или найти тела, но и здесь мимо. Больше никаких следов, намеков, подсказок… Я тоже участвовал в обыске и помню момент, когда нам показалось, что мы что-то нашли. Собаки вдруг начали лаять на один из колодцев, какие имелись почти на каждом участке. Лаяли аж до хрипоты. Мы проверили его, он оказался сухой и пустой, не считая толстого слоя сгнивших листьев, наметенных ветром за много лет, и дохлой крысы, запах которой, видимо, и привлек собак. – Виктор Степанович вновь сделал паузу, и его взгляд стал отстраненным, словно перед его глазами проплывали картины из его далекого прошлого. – В общем, после того как нашли платья, многие отчаялись увидеть девочек живыми. Их отец, который и раньше выпивал, окончательно спился и замерз ночью на улице, уснув где-то под кустом. Мать умерла в больнице от инфаркта. Бабка Агафья осталась одна. И лишь она одна не сдалась. Каждый день, вот уж скоро год, как по часам, она уходит в чащу. С утра и до позднего вечера бродит по лесу. Люди часто видят ее с палкой, с фонарем, с кульком сухарей. Выглядит она столетней старухой, волосы стали совсем белыми, а лицо… лицо такое безмятежное, как у несмышленого ребенка. И все время песню какую-то напевает, только слов не разобрать. Подойдешь к ней – замолкает сразу. И улыбается. Улыбка ласковая, а глаза… Господи, лучше в них не заглядывать! Глубокие и пустые, как тот колодец, где мы крысу нашли. Однажды люди спросили у нее, не устала ли она бродить по лесу, не пора ли ей отдохнуть, а она и говорит: «Внучки ждут там меня, они мои песни слушают, кто им еще споет?» Не иначе Агафья умом тронулась! – Виктор Степанович перевел дыхание. – Местные жалеют ее, оставляют ей на крыльце еду. Но вот приезжие, грибники, туристы… они иногда возвращаются в поселок до смерти перепуганные, болтают, что повстречались со старой ведьмой, которая ходит по лесу и читает заклинания на тарабарском языке. А некоторые рассказывают, что видели рядом с ней двух девочек лет пяти: те, взявшись за руки, шли по тропинке впереди нее, а заметив посторонних, убежали, не оборачиваясь. Тогда старуха начала сыпать такими проклятиями в адрес тех, кто спугнул девочек, что они бросились наутек, точно зайцы, а это были взрослые здоровые мужики.