На дне Марса пустыни - Палёк Олег - Страница 6

Лада прижала два пальца правой руки к сердцу.

– Какие новости, мой генерал?

– На одну хорошую – две плохих, – голос Леты был сухим, как треск ветки на морозе. – Раскопки корабля идут по графику, но оружие извлечь не удается. Бадавии уничтожают все, что находят. Торговля сокращается, поскольку из-за войны им самим не хватает ресурсов.

– С кем воюют?

– С южанами. По их словам, дикари совсем распоясались. Руководство Орденов восстановлено, но производственные планы не выполняются. Дефицит всего, особенно нанопленки и микросхем. Пайки урезаны, поэтому в цехах растет недовольство.

Лада сделала глоток чая, обдумывая сказанное, и спросила:

– Мы можем делать нанопленку и микросхемы?

– Генерал Ордена Знания Чип Ка считает, что своими силами Колония эти технологии не воспроизведет. Не хватает знаний и оборудования. А главное, такое производство рентабельно при населении от ста миллионов человек. Боюсь, такие показатели будут нескоро.

«Еще бы! – мелькнуло у Лады. – Пиковое население Колонии когда-то приближалось к миллиону, а сейчас и ста пятидесяти тысяч не наберешь. Прокля́тые революции! Почему люди так слепы? Почему, едва возникает хоть какая-то группа, как в ней тут же зреют раздоры? Неужели они не понимали, что на Марсе любой раскол – это шаг к гибели? Хотя кто тогда мог представить, что Колония станет самостоятельной даже в отдаленном будущем? Все расчеты строились на сотрудничестве с Землей, а не на выживании в одиночку».

– Значит, нужен полет на Землю. Там есть все, что нам нужно.

– У горожан эта идея крайне непопулярна. Вкладывать ресурсы в полет, когда самим не хватает… Они считают, что руководство Церкви просто хочет улететь от проблем, бросив их умирать. Они думают, что могут сами справиться со своими проблемами.

Лада вздохнула. Люди ошибаются, потому что не видят перспективу. Помощь Земли – единственный шанс выжить, потому что Колония зависима от технологий, которые не может воспроизвести. Для самостоятельности нужны века: рост населения и замкнутая система жизнеобеспечения.

– А как к этой идее относятся бадавии?

Лета задумалась на секунду, извлекая данные из своей необъятной памяти.

– Девяносто процентов бадавиев даже не понимают, о чем речь – их мир ограничен Марсом. Сказывается отсутствие образования. Даже если они поддержат эту идею, их технологии нам не подспорье.

– Да, но мы могли бы купить у них еду, ее много понадобится для полета. Более важно, что без поддержки Субстрата, как говорит Варис, мы не сможем улететь.

– Вариса? – нахмурилась Лета. – Это ваш нерожденный ребенок?

Лада поняла, что не сможет это объяснить главе разведки, и перевела разговор на другую тему:

– Что с Сопротивлением?

– Без изменений. В городе движение подавлено, но в подземельях гуляют бандиты. «Освободительная армия» вскрывает склады Динмода, совершает диверсии, подкармливает Сопротивление в городе.

Лада молча долила чаю себе и Лете, но та, прикрыв чашку ладонью, едва заметно покачала головой.

– Разве так сложно выследить Кадара и ликвидировать? – голос Лады невольно повысился, и в нем прозвучала металлическая нота.

Лада уловила, что Лета вздрогнула. Верховный Жрец поняла, что неосознанно применила внушение, легкий ментальный толчок. Ее подруга чувствовала такие воздействия, но они не подчиняли ее, лишь вызывали головную боль. Странная мутация, щит из собственной боли. Загадка, связанная с ее происхождением. А еще, как подозревала Лада, Лета влюблена в Ликона.

– У них хорошие карты. Плюс оружие и взрывчатка со складов Динмода. Охота на них в подземельях – пустая трата ресурсов и жизней.

Лада усмехнулась:

– И по слухам, среди них твой любимый Ликон?

Лицо Леты не дрогнуло, но Лада опять своим обостренным ментальным чувством уловила тончайшую волну, пробежавшую по ее ауре, короткую вспышку чего-то живого под ледяной коркой.

– Возможно. Это не помешает мне арестовать его.

– Хорошо. Остальные новости пришли на мою почту.

Лета отдала честь и вышла, растворившись в полумраке коридора.

Лада подошла к тому самому окну, где любил стоять ее отец, глядя на город. За грязной пленкой, облепленной красной пылью, едва угадывалась площадь Академии – там маршировали отряды охраны, их силуэты казались призрачными в вечном мареве. Лада положила ладонь на живот, ощущая под пальцами тихое, чудесное тепло. И мысль, острая и неотвязная, пронзила ее: «Где ты, любимый?»

Жар прожигал кожу даже сквозь грубую, пропитанную пылью и гарью ткань бадавийской одежды. Имба прикрыл глаза ладонью, пытаясь унять внутреннюю дрожь – будто в костях поселился холод. Обитель оставалась единственным местом на Марсе, где он ощущал призрачную безопасность, вдали от ледяных стен Церкви. Но и здесь, среди зыбучих песков и древних ритуалов, воспоминания не отпускали его. Они всплывали острыми осколками, впиваясь в сознание.

Он помнил жар, поднимающийся изнутри, помнил лихорадочный бред, когда реальность рассыпа́лась на искры, танцующие в темноте. И помнил ее. Лада… Ее лицо, размытое маревом горячего воздуха, глаза – тревожные, полные нежности. Она держала младенца, укутанного в тонкую ткань – хрупкую жизнь, цепко сжимающую ее палец. Имба пытался крикнуть, предупредить, но из сухого горла вырывался только хрип, похожий на скрежет камней.

Затем – другой образ, проступивший, как пятно на старой пленке. Чипка, друг детства, стоял у зеркала, неуклюже натягивая бархатный китель генерала Ордена Знаний. Лицо его светилось смесью гордости и наивной веры. «Я стану частью прогресса, Имба! Я буду строить будущее Марса!», – говорил он, как в детстве. Но тогда они не понимали, что будущее может быть холодным и безжалостным механизмом.

Еще – оторванная кисть на обломке бетона, бледная и безжизненная. Ликон осторожно смазывал рану густой мазью. В его взгляде было не только сочувствие, но и нечто большее – знание, предостережение.

Но самым мучительным оставалось видение с юга. Там за горизонтом в раскаленной дымке, возвышалось Нечто – огромное, разросшееся до неба, сливающееся с багровыми песками и зубчатыми хребтами. Оно было одновременно родным и чужим. Он ощущал его пульсацию, пронизывающую землю и воздух.

Имба с трудом разлепил веки. Никакого жара, он лежит внутри Обители на ложе, сплетенным из корней. Это только сон. Напротив сидел его отец, неподвижный, как сторожевой тушканчик.

– Что ты видел, сын? – голос отца прозвучал тихо, но в этой тишине чувствовалась напряжение.

Имба выложил все – обрывками, сбивчиво, боясь, что его примут за безумца. Лада с младенцем на руках, Чипка в новом кителе, оторванная кисть на бетоне. И главное – то виде́ние на юге. Слова спотыкались, путались, но он выдавливал их наружу, словно очищая рану.

Сетер слушал не шелохнувшись. Когда Имба замолчал, он положил на его плечо шершавую ладонь.

– Все в порядке, Имба. Это… пробуждение. Грибница прорастает в тебе.

Имба уставился на него не веря.

– Пробуждение? От чего?

Сетер отвернулся, его взгляд уперся в стену, затянутую грибницей.

– Ты чувствуешь это, да? Вибрацию. Глубокую, постоянную… связь.

Имба принял ее слова. Он ощущал внутри странное тяготение, необъяснимую тоску по пескам, будто что-то звало его из самой толщи планеты.

– Миллионы лет на Марсе существует организм. Огромный, живой, опутавший всю планету. Его гифы пронизывают грунт на сотни метров вглубь.

– Организм? – переспросил Имба, чувствуя, как разум цепляется за эти слова, пытаясь их осмыслить. – Что это значит?

– Многое. Но сейчас важно другое: это ретранслятор. Он слышит все, видит все, даже когда спит в толще пород. Он хранит память Марса, всю его историю.

По спине Имбы пробежал холодные мурашки.

– И… грибница? Та, что растет во мне?