Не тот Хагрид (СИ) - Савчук Алексей Иванович - Страница 3

Закончив с последней грядкой, волшебник выпрямился, потянулся, размяв спину. Оглядел свою работу с видимым удовлетворением. Грядки выглядели опрятными, ухоженными, дорожки чистыми. Ещё одна часть работы была завершена.

Он вернулся к сараю, убрал ведра и совочек, вымыл руки у бочки с дождевой водой. Я всё это время стоял, не двигаясь, впитывая каждую деталь. Это был урок — не по магии в привычном понимании, а по жизни в магическом мире. По тому, как здесь люди ведут хозяйство, заботятся о доме, о земле, о животных. И магия была не целью, а инструментом, одним из многих, который делает эту жизнь возможной, удобной, продуктивной.

— Руби, останься здесь, — сказал отец, вытирая руки о полотенце. — Мне нужно в сарае кое-что проверить. Не убегай далеко.

Я кивнул, наблюдая, как он скрылся в полумраке сарая. Оттуда доносились приглушённые звуки — что-то двигалось, переставлялось, скрипело. Потом послышались знакомые уже взмахи палочкой и команды на латыни. Интересно, чем он там занимается? Чинит инструменты? Проверяет запасы? Или просто наводит порядок?

Минут через десять отец вышел, держа в руках небольшую корзинку с какими-то семенами или луковицами — я не мог разглядеть на расстоянии. Повернул в сторону, противоположную той, где были основные грядки.

— Я на дальний огород, — крикнул он через плечо. — Там ещё несколько грядок, нужно проверить и кое-что посадить. Ты тут посиди, отдохни. Я скоро вернусь!

Я снова кивнул, провожая взглядом, как отец обходит дом с другой стороны и исчезает за углом. Звуки его шагов ещё какое-то время были слышны, потом растворились в общем шелесте леса.

Пока отец занимался своими делами, я присел на низкую скамейку у сарая, делая вид, что отдыхаю. На самом деле мне нужно было время, чтобы собраться с мыслями.

Итак. Факты.

Я — попаданец. Не знаю как и почему, но я оказался в теле малолетнего Рубеуса Хагрида. Того самого Хагрида из книг о Гарри Поттере. Будущего лесничего Хогвартса, друга Гарри, добродушного великана с розовым зонтиком, в котором спрятаны обломки сломанной волшебной палочки.

Точных дат я не помнил — память о прошлой жизни была туманной, особенно что касалось мелких деталей. Но помнил важные вещи, общую картину событий.

Том Реддл учился в Хогвартсе во время Второй мировой. Это точно, ведь по одной из основных версий, с бомбежками Лондона связана его боязнь смерти. Война началась в 1939 году, а к началу военных сороковых он уже был в школе — старшим подростком, не первокурсником и не второкурсником, это я помнил по сцене из фильма. Выглядел лет на шестнадцать-семнадцать. И именно в военные годы он открыл Тайную комнату, убил Миртл и обвинил Рубеуса.

В Хогвартс принимают в одиннадцать лет. Если Том был старшим подростком в начале сороковых… значит, поступил где-то в конце тридцатых. Вычитаю одиннадцать из этих цифр — получается, родился он в конце двадцатых. 1927, 1928, где-то в этом диапазоне.

Хагрид учился вместе с Томом Реддлом — это я помню точно. Были ли они ровесниками или между ними была разница в возрасте? Оба были подростками, не первокурсниками — это точно. Если предположить, что они были примерно одного возраста, или с небольшой разницей в год-два-три… то Хагрид тоже родился в конце двадцатых.

Если я сейчас в теле полувеликана, и судя по тому, что я только заговорил и тому, что отец обращается со мной как с совсем маленьким ребёнком, мне, вероятно, года три-четыре, может, чуть больше… То, прибавляя эти года к предполагаемому году рождения, получаю примерное текущее время. Скорее всего, сейчас начало тридцатых. Точно сказать не могу, но именно этот период наиболее вероятен.

Начало тридцатых — время Великой депрессии, бандитов сухого закона, прихода Сталина и Гитлера к власти. До Второй мировой войны ещё лет восемь-девять. До поступления в Хогвартс — примерно столько же. Достаточно времени, чтобы подготовиться. Достаточно, чтобы спланировать, что делать с Томом Реддлом, когда он появится в моей жизни.

Следующие несколько месяцев пролетели в тумане адаптации. Золотая осень в лесу Дин сменилась первым снегом, а затем и весенней оттепелью. Мой первоначальный шок сменился фазой активного, почти лихорадочного изучения, которое началось с самого фундамента — с языка.

Хотя я-то знал и понимал английскую речь, говорить на ней полноценно в теле трехлетнего ребенка было невозможно. Да и соображений конспирации никто не отменял. Мой отец, видя, что я начал произносить первые слова, с энтузиазмом взялся за мое обучение. Он принес откуда-то старенькую, потрепанную азбуку с яркими картинками. Книжка, видимо, была обычной — магловской, со всеми этими стандартными «А — арбуз, Б — бабочка». Мы сидели у камина или у печки долгими осенними вечерами, и я, тыча своим непропорционально большим пальцем в картинки, заново учился говорить. Я был прилежным учеником.

Именно тогда я узнал наши имена. Он показывал на себя и говорил: «Ро-берт». Я повторял. Потом он показывал на меня: «Ру-бе-ус». И я повторял снова. Вскоре к этому добавилась и фамилия — Хагрид. Рубеус Хагрид. Это звучало странно, но я привыкал.

Постепенно, день за днем, туманная фигура «отца» обретала для меня четкие, живые черты, и я все лучше узнавал этого человека.

Роберт, Роб или даже Робин, что было сокращенными формами его полного имени, был настоящим живчиком, часто в движении. Ростом ниже среднего, с сухощавой, но жилистой и скорее поджарой фигурой, он казался сгустком энергии. Его густые темные волосы доходили до плеч. Дома он перехватывал их простой кожаной лентой, чтобы не мешали. Выходя на улицу, он менял ленту на широкополую шляпу с высокой тульей, которая, как я подозревал, должна была компенсировать его небольшой рост. Голос у него был неожиданно низкий, густой баритон, несколько не вязавшийся с его внешним видом.

Он почти постоянно, даже дома, ходил в невысоких кожаных сапогах. Как и вся его одежда — практичная, поношенная, преимущественно из кожи и темной шерсти — они всегда были идеально чистыми. Я ни разу не чувствовал неприятного запаха ни от него, ни от себя. Лишь позже я узнал, что волшебная одежда и обувь часто несут на себе чары комфорта и гигиены: они нейтрализуют пот и запахи, а в дорогих вариантах еще и очищаются сами.

У него была забавная привычка: он постоянно что-то теребил в руках или проверял содержимое своих многочисленных карманов, на которые, очевидно, были наложены чары расширения. Его карманы были бездонным складом всякой всячины — от обычных скоб, мотков проволоки и бечевки до волшебных самозатачивающихся инструментов и мешочков с какими-то порошками. При этом он обладал хорошей памятью и всегда точно знал, где что лежит.

Эта его дневная энергия сменялась вечерним умиротворением. После ужина он мог часами сидеть в старом кресле у камина, укрывшись пледом, или на кухне у печи, слушая огромное стационарное радио, которое умело ловить как волшебную, так и маггловские станции. Внешне он был простым егерем, но в эти тихие моменты я чувствовал в нем скрытую глубину и мудрость человека, который много видел и много думает.

Дом полностью соответствовал своему хозяину. Это была настоящая холостяцкая берлога: никакой показной красоты, цветов в вазах или изящных гардин на окнах. Из украшений — разве что ковры и шкуры на полу да простые, плотные шторы. Посуда у нас была однообразной и крепкой, без изысков. Стены украшали несколько анимированных пейзажей, пара колдофотографий в простых рамках, старые гобелены и карты леса. Все было подчинено не эстетике, а функции и удобству.

Когда с именами и вообще с базовой лексикой было покончено, он начал читать мне детские книги. Сначала простые сказки о говорящих животных, а потом и волшебные истории в том числе и из «Сказок барда Бидля». Ну да, классика английского магического эпоса. Я впитывал каждое слово, каждую деталь, и мой словарный запас рос не по дням, а по часам. Отец не мог нарадоваться моему прогрессу.