700 дней капитана Хренова. Оревуар, Париж! (СИ) - Хренов Алексей - Страница 8

— Вы, хитрожопые австралийцы, не иначе как умеете просачиваться между струй дождя.

Лёха посмотрел на самолёт, потом на Роже и мрачно ответил, что дождь сегодня был какой-то слишком уж крупнокалиберный.

Так что всё было почти честно. Почти как с кошкой, которую на спор пытались накормить горчицей: пока пихали — не получалось, а стоило намазать зад — и сразу процесс пошёл. Громко, добровольно и с песнями.

Затем появился капитан Поль, Лёхин непосредственный командир, самолёт которого после того памятного вылёта тоже переселился в техническую часть.

Он возник перед Лёхой внезапно, с той самой улыбкой чеширского кота, за которой обычно следуют особенно выгодные, интереснейшие для одной из сторон предложения, и, не повышая голоса, аккуратно отобрал у него «Кёртис» с крупнокалиберными браунингами.

— Там твоих двенадцать и семь всё равно нет, это не наш калибр, — сказал Поль буднично. — А наши семь и пять ты найдёшь в любой дыре.

И, не давая времени на возражения, организовал ему взамен другой самолёт.

Лёха посмотрел на него и сразу понял, что это как любовь с первого взгляда. Или да, или нет. И пока он был не готов ответить.

Этот «Кёртис» был латанный-перелатанный, с незакрашенными латками на крыльях, словно его собирали из воспоминаний, слухов и пары честных проклятий. Четыре пулемёта — все из ремонтной части, — и вид у него был такой, будто машина уже всё повидала и теперь просто хочет, чтобы ей дали спокойно отправиться на запчасти.

— Зато надёжный, — с тем же чеширским выражением добавил Поль. — Новьё! Только что из ремонта!

Лёха вздохнул, провёл рукой по фюзеляжу и понял, что песня уже закончилась, а горчица всё ещё жжёт.

Глава 4

Шесть самолетов для генерала де Голля

16 мая 1940 года, штаб 4-й бронетанковой дивизияи, пригороды Сиссон, 35 км от города Реймс, Шампань, Франция.

Де Голль не спал вторые сутки.

Сначала потому, что некогда было. Потом — потому что сон показался ему роскошью, недопустимой в момент, когда страна трещала по швам, а фронт существовал уже скорее на бумаге, чем в реальности.

Ещё вчера утром он командовал полком у Меца, привычно игнорируя половину приказов и пытаясь удержать танки в кулаке, а не раздать их поштучно, как того требовали очередные вопли из штаба. К вечеру того же дня он уже ехал бригадным генералом на северо-запад, в сторону Лаона, с новой дивизией, которой, по сути, ещё не существовало. Была лишь формулировка — 4-я бронетанковая дивизия. Всё остальное предстояло собрать из обломков, остатков, брошенных частей, случайных батальонов и техники, уцелевшей больше по недоразумению, чем по плану.

Он собирал её по дорогам. По обочинам. По паркам техники. По штабам, где ещё оставались офицеры, не успевшие сбежать или запутаться в приказах начальства. Связи можно сказать не было. Карты устарели быстрее, чем их успевали раскладывать. Части числились там, где их уже не существовало, а те, кто реально стоял на позиции, числились отступившими или вовсе пропавшими.

И всё это происходило на фоне главного — немцы прорвали фронт под Седаном.

Это слово — прорыв — звучало слишком аккуратно. На деле фронт не столько прорвали, сколько разорвали, как гнилую ткань. Но немецкие танковые части не стали делать того, чего от них ждали.

Они не пошли на Париж. Они даже не посмотрели в его сторону. Они рванули на запад, к Ла-Маншу, к морю, с холодной, расчётливой целью — отсечь полтора миллиона человек, отсечь британские и французские армии, застрявшие в Бельгии, лишить их тыла, снабжения и возможности отступления. Окружить и уничтожить.

Это был не удар по столице. Это был удар по всей конструкции войны, выстроенной союзниками.

Париж в этот момент ещё жил иллюзией расстояния. А вот армии на севере уже оказывались в мешке, который начинали затягивать.

Де Голль видел карту и понимал, что если этот клин не притормозить сейчас, через несколько дней уже некому будет думать о Париже.

Он двинул вперёд то, что сумел собрать. Сборная солянка из восьмидесяти танков. Без нормального построения. Без выверенной поддержки. С тем, что было.

Тяжёлые B1 bis — грозные, медленные, прожорливые. Их было не больше трёх десятков, и каждый требовал топлива, которого не хватало, и почти каждый — ремонта, который откладывали до «после боя».

Средние D2 — капризные, с ненадёжной трансмиссией.

Лёгкие H39 — юркие, но с короткой и слабой 37-мм пушкой, которой приходилось работать почти в упор.

Он прекрасно знал, что его дивизия сырая, рваная, плохо связанная и уязвимая. Он знал, что его танки идут без достаточной поддержки пехотой, без нормального прикрытия с воздуха, без надёжной артиллерийской подготовки. Он знал, что его обвинят в авантюризме, если он потерпит неудачу.

Но он также знал и другое.

Если не ударить сейчас, через несколько дней ударить будет уже некому.

Контрудар под Монкорне — всего в сорока пяти км от Реймса и тридцати от Реттеля — не был попыткой победить Германию. Это было слишком рано и слишком дерзко. Это была попытка вмешаться, ударить по немецким колоннам снабжения и тылам 1-й танковой группы Клейста. Врезаться в немецкий тыл. Заставить противника оглянуться. Нарушить ритм, в котором немецкие колонны катились к западу, уверенные, что за их спиной уже никакой опасности нет.

И это сработало.

Он требовал авиацию.

Сначала он звонил в штаб Северо-Восточного фронта, генералу Жоржу, и говорил прямо: без воздуха дивизия сгорит мгновенно. Танки не смогут в одиночку сломать оборону. Немцы уже подтянули авиацию, и каждый новый манёвр бронетехники превращался в лотерею.

Ответ был предсказуем и до боли знаком.

Самолётов не хватало, части были связаны боями, основные силы — в другом месте. Обещали если появится возможность, прислать всё что появится.

И это не было саботажем или глупостью конкретных людей — это была катастрофа управления.

Он положил трубку, подумал и поднял её снова.

Теперь он звонил не «в систему», а людям. В авиационный штаб района Шампань, туда, где ещё сохранялся хоть какой-то порядок и откуда ещё можно было поднять самолёты. Он не просил эскадрилью. Он прекрасно понимал, что это бессмысленно.

— Мне нужны разведчики, немедленно. — требовал де Голль. — Речь идет о судьбе Франции. На том конце линии повисла долгая пауза.

Ему начали объяснять, что речь идёт всего лишь о паре разведчиков, что это не изменит общей обстановки, что они и так работают на износ.

— Мне нужно прикрытие войск. Мне нужны удары по передней линии противника. — жёстко ответил де Голль. — Но главное — мне нужно видеть. Я не могу быть совсем слепым. Видеть, где стоят немецкие батареи. Куда рвутся их колонны. Откуда они тянут топливо и где временные склады. И я хочу, чтобы это был человек, который не станет сглаживать доклад ради спокойствия начальства.

Он получил Кокса и Роже утром 16 мая.

С формулировкой «временно», «в интересах сухопутных войск» и без каких-либо обещаний. Всего два самолёта. Почти жест доброй воли.

Но сейчас для де Голля это было, как глоток воды для умирающего от жажды.

16 мая 1940 года. Аэродром Прюне около города Реймс, Шампань, Франция.

Одним из по-настоящему удивительных качеств Роже было умение заводить друзей. Про просто знакомых, про полезные контакты и про временных собутыльников даже говорить было бессмысленно — ими для Роже являлась вся Франция. А вот способность становиться своим — быстро, естественно и как будто без малейшего усилия — надо было уметь.

Ещё две минуты назад незнакомые лётчики стояли в очереди на раздачу, гремели подносами и хмуро поглядывали друг на друга из-под пилоток, а теперь Роже уже сидел с ними за столом, размахивал ложкой и с увлечением обсуждал тонкости пилотирования «Кёртисов» и драки с «сто девятыми», словно летал с ними всю жизнь и делил не один аэродром, а минимум несколько лет совместных пьянок.