700 дней капитана Хренова. Оревуар, Париж! (СИ) - Хренов Алексей - Страница 39

Из глубин Лувра донеслось:

— Я не заблужусь, дядя Анри! Я тут все ходы знаю!

Анри медленно перевёл взгляд на Кокса и неодобрительно осмотрел своего не слишком трезвого помощника.

— Вы живы?

— Скорее жив, чем мёртв, — мрачно ответил тот. — А вот искусство — под вопросом.

Смотритель опустился на колени и с тревогой осмотрел крышки.

Он долго охал и ахал над слегка отошедшими крышками двух ящиков Кокса, проверяя, не распалась ли мировая культура от неосторожного падения.

— Если что-то случится, — шептал он себе под нос, пытаясь пристроить отошедшие крышки ящиков на место, — меня же расстреляют.

— Да, у нас такое тоже случается, — кивнул Кокс, соглашаясь с приговором. — Например, стоит просто назвать генерала лесником. Ну а зачем они вышивают на фуражках листья, как будто главные в этом заповеднике? Или вот если вытереть зад знаменем полка.

В конце концов Анри поднялся с колен.

— Так. Идите сюда. Директор уже неделю где-то в замках Луары… Ой.

В результате он пристроил мучающегося Кокса в приёмной.

В Лувре стало тихо. Почти официально тихо.

— Я постараюсь не влиять на цивилизацию, — серьёзно сказал Кокс.

— Буду через полчаса, не волнуйтесь.

— Это французские полчаса? — осторожно уточнил Кокс.

Анри посмотрел на него строго.

— Молодо-о-ой человек!

Смысл фразы остался скрыт от Лёхи.

Смотритель ушёл, забрав свой ящик, оставив в приёмной слегка помятого австралийца, два подозрительно молчаливых ящика и тишину, в которой, казалось, сама живопись решила не вмешиваться.

Лёха немного пошлялся по кабинету, с тоской отметив полное отсутствие во французском служебном интерьере нормального дивана, и даже попытался устроиться на полу, завернувшись в халат с вышивкой «Directeur du Musée» на груди, словно в орденскую ленту. Пол оказался холодным, твёрдым и принципиально враждебным к международному культурному обмену.

Он полежал минуту, подумал о судьбе, о живописи и о том, что в Австралии всё-таки теплее, после чего плюнул на философию, открыл дверь директорского кабинета и решительно направился к столу.

Стол был массивный, солидный, с видом мебели, который пережил не одного директора и ещё переживёт несколько режимов.

— Ну и ладно, — пробормотал Лёха.

Он уселся в кресло, аккуратно подложил руки под голову, как это, наверное, делали здесь поколения музейных начальников, и уже через мгновение нырнул в царство Морфея, оставив мировое искусство временно без присмотра, но в надёжных, хотя и слегка похмельных руках.

Глава 18

Бухгалтерия мировой культуры

Конец мая 1940 года. Лувр, центр Парижа.

Лёха проснулся от того, что в кабинете кто-то дышал слишком аккуратно. Не как посетитель, не как экскурсовод, а как человек, который считает вдохи.

Голова всё ещё слегка гудела, будто в ней ночью проводили реставрационные работы. Глаза открывались медленно и неохотно. На груди он обнаружил чужой халат с аккуратной вышивкой «Directeur». Лёха посмотрел на надпись, потом на потолок и философски подумал:

«Главное — не уточнять, как я тут оказался. История не любит подробностей».

Перед ним стоял сухой, аккуратный господин в сером костюме. Лицо интеллигентное, взгляд холодный, как альпийский лёд.

— Господин директор, — мягко произнёс он, — позвольте представиться. Карл-Хайнц Факен. Представитель швейцарских страховщиков частных и государственных коллекций искусства.

Лёха закрыл один глаз. Открыл другой. Проверил, не снится ли.

— Страховщиков… — повторил он, стараясь, чтобы голос звучал начальственно, а не страдальчески. — Прекрасно. Ну застрахуйте меня. Или застрахерьте. Как вам больше нравится.

— Меня интересует судьба «La Gioconda», — удивлённо, но всё ещё вежливо продолжил Факен. — Согласно ряду источников, её текущее местонахождение требует немедленного подтверждения.

«А вот это уже любопытно», — подумал Лёха и принял почти вертикальное положение, отчего в голове прозвучал артиллерийский залп.

— Судьба? — переспросил он. — Судьба у неё нормальная. Французская.

Факен не улыбнулся. Он вообще, кажется, не знал, как это делается.

— Я прошу лишь краткого осмотра.

Лёха подумал, что если сейчас лечь обратно и накрыться халатом, возможно, всё исчезнет. Но швейцарец стоял как памятник точности.

— Ну смотрите! — наш герой наконец махнул рукой. — Товарищ страхователь. Вон она стоит. В полной целостности и сохранности.

В углу кабинета действительно стоял аккуратный ящик с накладными запорами.

Факен подошёл, наклонился и очень осторожно приподнял крышку на пару сантиметров.

Лёха мгновенно оказался рядом и резко опустил её обратно.

— Вы что, простудить её хотите? — прошипел он. — Температура, влажность! Вы с ума сошли! Ещё эксперт называется!

— Я должен был убедиться, что…

— Убедились. Видели! Жива, здорова, улыбается. А теперь проваливайте отсюда.

Факен побледнел. В глазах мелькнуло что-то совсем не страховое.

— Господин директор… — тихо произнёс он. — Мы обязаны немедленно изъять её и вывести в Швейцарию. Там условия хранения гарантированно стабильны.

— Щас, — спокойно ответил Лёха. — Уже бегу, волосы назад. Оставляйте тогда страховой депозит.

— Простите?

— Миллион. Франков. Можно и фунтами стерлингов.

Факен моргнул и удивлённо уставился на нашего нахала.

— Вы же не думаете, что я ношу при себе такую сумму.

— Ну тогда идите лесом. — Лёха потянулся и стал подумывать, как бы ещё вздремнуть.

Пауза повисла плотная, как швейцарский туман.

Внутри Факена явно происходил сложный расчёт. Возможно, даже с участием пистолета. Он смотрел на Лёху так, будто оценивал, не пора ли сократить предстоящие издержки вместе с директором.

— Я не могу оставить картину в таком состоянии, — процедил наконец он.

— Состояние у неё лучше, чем у меня, — буркнул Лёха. — И жалуется она явно меньше.

Факен, видимо, всё-таки решился и медленно поставил свой саквояж на стол. Щёлкнули замки. Внутри аккуратными пачками лежали новенькие франки.

— Здесь четыреста тысяч, — ровно произнёс он. — Гарантийный депозит на временную эвакуацию объекта в нейтральную зону хранения. Остальная сумма будет оформлена через наше представительство завтра утром.

Лёха покосился на пачки, приподнял бровь и впёр мутноватый взор в безупречно одетого херра швейцарца. Или швейцарского херра.

— Маловато для вечной ценности, херр страховой агент, — протянул он.

— Это не покупка, — несколько нервно уточнил Факен. — Это обеспечение сохранности. С обязательством возврата. После окончания военных действий объект подлежит возврату законному владельцу.

Факен начал доставать изрядное количество бумаг.

«Ага», — подумал Лёха. — «После окончания. Очень удобно сформулировано».

Чернила легли сухо и аккуратно. Подписи Факена получились строгими и красивыми, Лёхины — кривоватыми.

Лёха взвесил саквояж в руке.

— Ладно. Считайте, что Джоконда временно… эээ… передана на ответственное хранение нейтральному и дружественному нам государству.

Факен подошёл к ящику. На этот раз Лёха не мешал. Швейцарец осторожно закрыл крышку, прижал её к груди так, будто это был младенец мировой культуры, и направился к двери.

Перед выходом он обернулся.

— Господин директор… история запомнит это ваше мудрое решение.

— Не сомневаюсь! Главное, чтобы вы сумели вывезти её из Парижа. А то темно и хулиганы! — пробормотал Лёха и рухнул обратно в кресло.

Дверь закрылась тихо, и в кабинете снова воцарилось спокойствие.

На столе остался сиротливо стоять кожаный саквояж, где лежали четыреста тысяч франков.

Лёха посмотрел на саквояж и вздохнул:

— Вот так всегда. И откуда это вылезает! Вроде боевой лётчик, уважаемый месью. А вот не могу без торговли. Сколько там уже у Анри этих Мадонн, тьфу, Мона Лиз осталось?