Дилогия "Шпилька" - Гала Артанже - Страница 12

Пикник на обочине тайны

Утро выдалось на редкость солнечным. Сама природа решила подыграть художественным планам Арсеньева. Апрельское небо, безмятежное и глубокое, обещало день, полный тепла и света.

Золотистые лучи пробивались сквозь кружевные занавески, расписывая узорами паркет в квартире Софьи.

«А может, ну его, этот этюд?» – мелькнуло сомнение, но любопытство и лёгкая авантюрность Софьи взяли верх.

Она придирчиво разглядывала в зеркале своё отражение. Короткостриженые седые волосы (самая модная причёска сезона – пикси) открывали овал лица с выразительными чертами. Нет, не красавица, но вполне себе обаяшка для пограничного возраста. Софья выбрала лёгкую рубашку приглушённого бирюзового цвета – он так подходил к её глазам, лёгкий шёлковый шарф с абстрактным узором, зелёный пиджак и коричневые брюки из плотного хлопка.

Что же, муза готова вдохновлять!

Вооружившись корзинкой с пирогами, баночкой варенья, термосом и клетчатым пледом, Софья направилась к своей старенькой «Мазде», устало поблескивающей на солнце.

«Раз уж мне предстоит играть музу, то пусть художник останется хотя бы сытым и довольным. Накормлю этого Пикассо по‑человечески. А то ещё начнёт рисовать кубизм от голода, – рассуждала она, загружая провизию в машину. – Как говорил Сократ, голодное брюхо к живописи глухо… Хотя, кажется, это был не Сократ, а народная мудрость».

Арсеньев уже поджидал её у «Волжских просторов» с рюкзаком за плечами и мольбертом в руке. Ветер трепал полы льняной рубашки и пытался наполнить воздухом «паруса» его широких брюк. Высокий, слегка сутулый, с длинными седыми волосами, частично собранными в небрежный хвост, Арсеньев напоминал постаревшего поэта‑романтика. От него исходил лёгкий запах масляных красок и терпентина, смешанный с тонким ароматом дорогого парфюма – эта смесь была неотъемлемой частью его натуры.

– Доброе утро, Василий Иванович! – бодро поприветствовала его Софья. – А вы, смотрю, готовы не только к этюдам и покорению водохранилища, но и к восхождению на Эверест.

Художник улыбнулся, по‑джентльменски склонил голову, из‑за чего прядь волос упала на лицо. Элегантным жестом он отбросил её назад.

– Утро доброе, Софья Васильевна! Настоящий творец всегда готов к подвигам, и никакие высоты и глубины ему не страшны, особенно когда рядом столь вдохновляющая дама.

Его голос негромкий, но глубокий, бархатистый, был приятен слуху Софьи. «Ох уж эти художники, – подумала она, – и на язычок остёр!»

По дороге к водохранилищу Василий Иванович взялся за роль экскурсовода и с почти юношеским жаром рассказывал о местных красотах, изредка поправляя очки длинными, изящными пальцами. Софья вдруг поймала себя на мысли: никогда не смотрела на природу под таким углом. Привычный пейзаж средней полосы – берёзовые рощи, поля с перелесками, извилистые речные берега – всё вокруг стало выглядеть иначе, панорамнее. Художник словно снял пелену с её глаз и поднял контрастность изображения, показал природу объёмнее, глубже, живее.

– Ваша зелень на картинах, Василий Иванович, такая же натуральная, как эта, мелькающая за стеклом, – улыбнулась Софья, – не просто зелень, а целая вселенная оттенков. Я прежде не замечала, что молодая листва может быть такой… разговорчивой.

Арсеньев кивнул, расплывшись в улыбке:

– В этом и есть магия искусства, Софья Васильевна. Мы не просто видим – мы чувствуем цвет. Вы удивительно восприимчивы для…

Он запнулся, и Софья лукаво закончила за него:

– … для бывшей учительницы русского языка и литературы? Но… как сказал бы мой любимый Чехов: «Учитель – это тот, кто делает сложные вещи простыми».

Наконец, они добрались до цели. Водохранилище раскинулось огромным зеркалом, отражая бескрайнее небо и облака, похожие на взбитые перья птицы. У самой воды шумели камыши, а лёгкий ветерок уносил с собой их перешёптывания. Воздух был наполнен запахами пробуждающейся природы: сладковатым ароматом прошлогодней травы, терпким духом влажной земли и свежестью водной глади. Мелкая галька усыпала берег и приятно похрустывала под ногами. Вдали виднелись белые катера, а над водой кружили чайки, изредка пикируя вниз в поисках рыбы.

– Ну что, Василий Иванович, вы – за кисти, я – за пироги. Каждый при своём, – Софья расправила плечи, и солнце заиграло в складках её яркого шёлкового шарфа. – Кесарю – кесарево, а курице – просо. Пикник с меня!

Арсеньев рассмеялся, и его лицо преобразилось – морщинки вокруг глаз стали глубже, а взгляд засветился почти детской радостью.

– Вы неподражаемы, Софья Васильевна. Ваше чувство юмора заслуживает отдельного сборника. Я бы собрал в него все ваши остроты и издал бы его ограниченным тиражом. С моими иллюстрациями, разумеется.

– Только не рисуйте меня на обложке в образе карикатурной барышни в кружевах, – парировала Софья, разворачивая клетчатый плед. – Кружева мне не идут, а образ Коробочки из «Мёртвых душ» я примерять не готова.

Софья заметила, как Арсеньев окинул её фигуру профессиональным оценивающим взглядом, будто уже представил будущую иллюстрацию. Смутившись, она невольно пригладила волосы и выпрямилась.

Арсеньев развернул мольберт и принялся за работу. Его кисть порхала бабочкой над цветком, оставляя на полотне яркие мазки. Движения уверенные, плавные, словно он не рисовал, а танцевал с холстом.

Софья раскинула плед под раскидистой ивой с апрельскими золотистыми серёжками. Ветви покачивались в такт лёгкому бризу, отбрасывая на землю причудливые тени. Расположившись поудобнее, она с неподдельным интересом наблюдала за Василияем Ивановичем. На его лице застыло выражение полного погружения в работу. Время от времени он замирал, прикусив губу, и долго всматривался вдаль. Кажется, художник полностью забыл про присутствие своей музы под ивой.

Муза прищурилась от солнечных лучей, пробивавшихся сквозь ветви, и вздохнула:

«Вот так всегда, кому‑то краски и вдохновение, а кому‑то загадки, от которых голова кругом. Ребусы судьбы».

Софья вытянула ноги, обутые в удобные мокасины... Вопреки всем треволнениям последних дней, сейчас ей было удивительно умиротворённо.

На глади воды белыми корабликами покачивались чайки, оглашая окрестности своими криками. Раз от разу, как по команде, они дружно взмывали вверх, описывали широкие круги и вновь опускались на воду, исполняя какой‑то таинственный ритуал.

– Красота‑то какая! – восхищённо воскликнула Софья, любуясь пейзажем. – Как в фильме «А зори здесь тихие». Помните, Василий Иванович?

– Помню, конечно. Хороший фильм, – кивнул Арсеньев, не отрываясь от работы. – Первая экранизация, разумеется. С Мартыновым и красавицей Ольгой Остроумовой.

Он прищурился, отодвинулся от холста, оценивая нанесённые мазки, и не глядя на Софью, продолжил:

– Знаете, Софья Васильевна, у вас тот же типаж, как у Остроумовой. Такая же естественная красота и внутренняя сила.

– Вы опять пытаетесь заманить меня в коллекцию своих муз? – лёгкое волнение проскользнуло в её привычной усмешке.

Софья понимала, что давно перешагнула порог молодости, но в глазах этого человека вдруг и правда ощутила себя привлекательной.

– А почему бы и нет? – Арсеньев перевёл на неё взгляд поверх очков, и на лице отразилось любование творца, без тени фальши или дежурной галантности. – Так когда приступим к портрету? Может, завтра, Софья Васильевна?

Она сделала вид, что не расслышала, и поспешно занялась раскладыванием пирогов на салфетку. Вопрос про портрет был проигнорирован уже в третий раз.

Аромат свежей выпечки смешался с запахами природы, создавая восхитительный букет. Софья достала из корзины термос, разлила горячий напиток, стараясь не смотреть в сторону художника.

Затем она подошла к нему с чашкой отвара, заглянула через его плечо и не смогла удержаться от очередного комплимента:

– У вас отлично получается! Вы словно поймали душу этого места.

– Ваше присутствие вдохновляет, Софья. – Арсеньев и с благодарной улыбкой принял из её рук чашку. – Приятный аромат.