Одиннадцать домов - Оукс Колин - Страница 7

Я нажимаю пальцем на костлявую ступню смерти, и маленькая рукоятка внутри нее поворачивается вправо. Ворота со стоном приоткрываются, и я проскальзываю в узкую щель. Добро пожаловать домой.

Моя пятнадцатилетняя сестра ждет меня за пяльцами, словно сейчас тысяча девятьсот двенадцатый год. Поднявшись на крыльцо, я с трудом сдерживаю смех. Она вышивает до неприличия неудачный портрет Райана Гослинга. Завидев меня, Гали поднимает две катушки с нитками.

– У меня никак не получаются волосы. Как думаешь, какие нитки лучше взять – золотые или классическую умбру?

Я разглядываю пугающее лицо в широком кольце пяльцев. Оно напоминает уродливую лошадиную морду.

– Э‐э… может быть, классическую умбру? – Я вскидываю брови. – Чтобы добавить еще немного жути.

Гали не реагирует на подкол.

– Да, мне тоже так кажется. Золотая нить слишком темная.

Я кидаю на пол рюкзак и облегченно опускаюсь в кресло-качалку «Адирондак». У нас на крыльце стоит несколько таких качалок.

– Как прошел день, мон анж? – Я легко касаюсь сестры.[3]

Мне скучно в школе без Гали.

Она дергает плечом и склоняется над вышивкой. Ее короткие рыжие волосы прямо-таки сверкают на солнце. Гали вся такая воздушная и переменчивая, легкий призрак, скользящий по дому. Она красавица, вся в отца; люди сами к ней тянутся. Я же пошла в маму; высокая, смугловатая, с густыми бровями и длинными сильными ногами. Двигаюсь резко и стремительно. У меня красивые глаза и роскошные ресницы (и непослушная грива), но утонченной меня точно не назовешь.

– Не притворяйся, что тебе интересен мой день, Мейбл. Он ничем не отличается от других таких же дней, – резко бросает Гали. Она не в настроении, и атмосфера сразу сгущается, как перед грозой. – Все по расписанию: книги, уборка, поделки, телевизор. Мама легла в два, и Джефф мотался тут без дела… – Она умолкает.

Мама легла в два. Мы обе понимаем, что это означает: прикончила бутылку и отрубилась.

– Как было в школе?

Гали оживляется, предвкушая подробный рассказ. Зная это, я стараюсь не упустить ни одной детали. Сестре одиноко, поэтому ей важны самые мелкие мелочи. Но сегодня, в отличие от остальных дней, у меня для нее сюрприз.

– Ты не поверишь, но у нас в классе появился новенький парень.

До Гали не доходит; она презрительно фыркает:

– В смысле – новенький парень?

Ей это так же непонятно и чудно, как было мне несколько часов назад.

– Реально новенький в классе. Его зовут Майлз… – Я делаю эффектную паузу. – Кэбот. Он племянник Алистера.

Она разевает рот от изумления, и я невольно наслаждаюсь ее потрясением.

– НЕТ! Новый Кэбот? Правда, что ли? – Вопросы срываются с губ сестры со скоростью лесного пожара. – Но… как? Боже, он хоть понимает, что значит быть Кэботом? Постой, его мать – сестра Алистера, да? Которая когда-то сбежала; мама о ней иногда вспоминает. Как ее зовут? Грейс? – Гали глубоко вдыхает. – У меня сносит башню. Самое главное – он знает, чем мы тут занимаемся?

На мгновение мы обе замолкаем, думая о том, чем занимаемся. Потом я беру сестру за руку. Ладонь маленькая и легкая, как воздух. Гали тут же ее отдергивает.

– Фу, Мейбл, прекрати свои телячьи нежности. Просто ответь.

Я снова откидываюсь в кресле.

– По-моему, Майлз еще не знает. Он с таким недоумением разглядывал наши гербы и часы со смертью.

У меня перед глазами всплывает его грустное лицо. Очень красивое лицо.

– Как же я ненавидела эти часы, – шипит Гали. – Лисы там такие злые.

– Мне стало его жалко. – Я не упоминаю о том, что, когда наши с ним руки соприкоснулись, передо мной словно приоткрылся новый мир. Совсем чуть-чуть. – Хочу пригласить его сегодня на вечеринку к Никерсонам. Ты, случайно, не успеешь быстренько сварганить мне к вечеру готический наряд? – Я весело смеюсь, надеясь отдалить вспышку ее гнева.

Гали вскидывает на меня подозрительный взгляд, помаргивая левым глазом. Не обращая внимания на мой беспечный смех, она указывает иголкой прямо на мое сердце.

– Ты уходишь? Опять? – Сестра резко втыкает иголку в вышивку. – Во-первых, нет, я не могу сшить тебе за два часа готическое платье. Я не волшебница. А во‐вторых, ты же не выносишь вечеринки. Значит, идешь туда только потому, что он тебе нравится. И попробуй сказать, что я ошиблась.

В последнем слове звучит отчаяние, от которого мне становится больно. Я смотрю на сад, где среди травы скрывается ряд железных прутьев. Уже пробиваются люпины – среди зелени мерцают фиолетовые свечки. Откашливаюсь.

– Я с ним даже не знакома, Гали. Мы разговаривали в классе около трех секунд на глазах у других девочек, а мальчики в это время ходили вокруг него кругами, точно львы. Этот бедолага даже не догадывается, во что вляпался. Но если кому сейчас и нужен друг, так это ему. Сама знаешь, каково быть не таким, как все.

Гали со вздохом спускает ноги с кресла.

– Да, наверное. Ну и как он выглядит? Давай рассказывай. Со всеми подробностями.

Порхнув ко мне, она внимательно смотрит своими ярко-зелеными глазами. На моем лице сама собой расцветает улыбка.

– В нем есть восточная кровь. Ну, мне так кажется. Густые черные волосы. Приятная улыбка. Плечи узкие. – Делаю паузу, потом небрежно пожимаю плечами. – В общем и целом симпатичный. По-моему.

«Потрясные скулы, длинные руки, которые не оставят равнодушной ни одну девчонку. Спокойная, грустная сила. Намек на лукавство; тело, которым он еще не до конца научился управлять».

Но Гали притворным безразличием не проведешь. Она сразу чует мое слабое место.

– Приятная улыбка? В смысле – приятная?

Я представляю, как сначала приподнялся уголок рта с правой стороны, а потом медленно, словно тайна, приоткрылись губы.

– Практически нет испорченных зубов.

– Значит, он не из моря Ужаса вылез? Интересно. – Гали забирается наверх и кладет голову мне на плечо. Судя по чуть терпкому запаху, она сегодня не принимала душ. – Жалко, что ты сегодня идешь на вечеринку. Может, лучше мы вместе посмотрим «Долорес Клейборн»? Я попрошу Джеффа приготовить попкорн!

Я легонько похлопываю ее по щеке – кожа нежная, как у маленькой девочки. Иногда кажется, что из-за своей болезни Гали навсегда застряла между детством и юностью.

– Давай в другой день? Нора категорически требует, чтобы я пошла.

Гали вздыхает.

– Ну конечно требует. Интересно, чем бы она занималась в этой жизни, если бы не гонялась за Эдмундом Никерсоном?

– Мне пришла безумная идея, – бормочу я, глядя, как солнце постепенно ползет к горизонту. – Почему бы тебе не пойти со мной?

Мне заранее известен ответ, но все равно я всегда спрашиваю. Гали очень важно знать, что я хочу пойти с ней. Дело не в том, пойдет она или нет, а в том, что я должна чувствовать ее отсутствие. Это сложный нескончаемый ритуал.

Из дальней части сада дует ветерок, и серебряные желуди, связкой подвешенные на окно, тихонько хихикают, постукивая друг о друга. Так звучит мой дом. На моей памяти желуди молчали лишь однажды – в ночь, когда погиб папа.

Я мягко стряхиваю Гали с плеча и встаю с кресла.

– Пойду поздороваюсь с мамой. Проверю, в силах ли она оторвать голову от чертовой подушки.

– Будь с ней поласковее, Мейбл. Она старается. Ты слишком сурова.

Я вскидываю руки над головой и потягиваюсь.

– Пусть старается лучше.

Когда я подхожу к двери, Гали говорит так тихо, что слышно только мне:

– Еще и парень. Только этого нам не хватало. Эгоистка ты, Мейбл.

Я с шумом захлопываю за собой дверь.

Юстас Минтус, 13 октября 1817 года