Старость - де Бовуар Симона - Страница 2

Когда сей день настает, и даже по мере нашего к нему приближения, старость зачастую оказывается предпочтительнее смерти. На расстоянии, однако, смерть мы представляем более отчетливо, чем старость. Смерть – угрожающая нам в любом возрасте часть непосредственной действительности; иногда мы соприкасаемся с ней; порой она ужасает нас. При этом мы не стареем в одно мгновение: будучи молодыми или находясь в расцвете сил, мы, подобно Будде, не думаем о том, что когда-нибудь столкнемся со старостью: она так далека, что сливается в наших глазах с вечностью; это туманное грядущее кажется нам нереальным. А смерть, в свою очередь, воспринимается как ничто; можно испытывать метафизическое головокружение от сопровождающего ее небытия, но в определенном смысле оно успокаивает, оно не создает проблем. «Меня больше не будет» – в этой пустоте я сохраню свою идентичность[6]. Полагать себя в 20 или в 40 лет будущим стариком – значит думать о себе как о ком-то другом. Во всех метаморфозах есть что-то тревожащее. В детстве я была ошеломлена и сильно напугана, когда осознала, что однажды мне предстоит повзрослеть. Тем не менее желание остаться собой, как правило, уступает тем преимуществам, которые дети находят в статусе взрослого. Между тем старость кажется катастрофой: даже на тех, кого можно назвать хорошо сохранившимися, старость налагает отпечаток физической немощи. Изменения, сопровождающие старение, особенно заметны, когда речь идет о роде человеческом. Животные истощаются, слабеют, но не меняются полностью. В отличие от нас. Сердце сжимается, когда рядом с молодой и прекрасной девушкой мы видим ее отражение в зеркале будущих лет: в образе ее матери. У индейцев намбиквара, по заверению Леви-Стросса, нет таких слов, которые бы означали «молодой» и «прекрасный» по отдельности, как и слов, разделяющих понятия «старый» и «уродливый». Когда мы сталкиваемся со старостью, увиденной нами в другом человеке, мы не верим в ее возможность применительно к нам самим; внутренний голос абсурдно шепчет нам, что этого не произойдет: когда это случится, нас там уже не будет. Старость оказывается чем-то касающимся исключительно других людей до тех пор, пока не настигнет нас самих. Таким образом, можно понять, что общество преуспевает в том, чтобы помешать нам увидеть в стариках своих собратьев.

Мы должны перестать обманывать себя; смысл нашей жизни находится под вопросом в ожидающем нас будущем. Если мы не знаем, кем собираемся стать, то не знаем и того, кем являемся: так давайте же признаем себя во всех дедушках и бабушках. Нам необходимо сделать это, если мы хотим взять на себя всю полноту человеческого бытия. И когда это случится, мы больше не сможем равнодушно смотреть на страдания старости, мы будем чувствовать себя вовлеченными, сопричастными тому, что в самом деле касается нас. Это горе – яростное обвинение системе эксплуатации, окружающей нас. Совершенно не способный позаботиться о себе старик всегда оказывается обузой. Но в сообществах, где царит определенного рода равенство, – в сельской общине, среди некоторых примитивных народов – взрослый человек нехотя осознает, что его положение завтра будет зависеть от состояния, в котором на сегодняшний день находятся старики. В этом заключается смысл сказки братьев Гримм, разные версии которой рассказывают во всех деревнях. Крестьянин заставляет своего пожилого отца есть из маленькой деревянной чашки вдали от семьи; позже он встречает своего сына, собирающего что-то из дощечек: «Из этого корытца стану кормить батюшку, когда вырасту», – сказал ребенок. В тот же миг дедушке было возвращено его место за семейным столом. Активные члены сообщества ищут компромисс между долгосрочными и краткосрочными интересами. Острая необходимость порой вынуждает дикаря убить своих постаревших родителей, даже если позже его постигнет та же участь. В случаях менее экстремальных предусмотрительность и семейная привязанность обычно унимают эгоизм. В капиталистическом мире долгосрочные интересы не играют более никакой роли: имущий класс, пишущий судьбу общества, не напуган тем, что в будущем может разделить ее вместе с ним. Преисполненные же человеколюбия лицемеры вообще ни на что не влияют, оставаясь на уровне пустой болтовни. Экономика основывается на получении прибыли, и этому процессу подчинена практически вся цивилизация: человек интересен лишь в той мере, в которой он приносит выгоду. Со временем он становится бесполезным, и мы отказываемся от него. «В меняющемся мире, где у машин очень короткий срок службы, люди не должны работать слишком долго. Беречь тех, кому больше 55, – бессмысленно», – сказал недавно[7] на конгрессе доктор Лич, антрополог из Кембриджа.

Слово «отброс» означает ровно то, что означает. Говорят, что пенсия – это время свободы и досуга; поэты превозносили «прелести достижения тихой пристани»[8]. Это – бесстыдная ложь. Непомерному количеству пожилых людей общество создает условия жизни настолько удручающие, что выражение «старость не радость», в общем-то, образует плеоназм; и наоборот: большинство неимущих – старики. Свободное время не открывает перед пенсионерами новых возможностей; в тот момент, когда человек наконец освобождается от груза требований и ограничений, он больше не может распоряжаться своей свободой. Он обречен прозябать в одиночестве и скуке, как настоящий отброс. Тот факт, что свои последние пятнадцать или двадцать лет человек должен доживать отверженным, забракованным, свидетельствует о провале нашей цивилизации: такое положение дел совершенно обескуражило бы нас, если б только мы взглянули на стариков как на людей, живущих человеческой жизнью, а не как на ходячие трупы. Любой, кто критикует нашу извращенную систему, не может не возмутиться этим. Сосредоточив свои усилия на изменении бедственного состояния наиболее обездоленных, мы сможем пошатнуть общество. Ганди заговорил о положении изгоев, чтобы разрушить кастовую систему, выступив против нее; чтобы уничтожить феодальную семью, коммунистический Китай занялся женской эмансипацией. Требование признания пожилых людей людьми предполагает радикальный переворот. Такого результата нельзя достичь путем частичной, ограниченной реформации, которая сохранит саму систему нетронутой: расчеловечивание стариков вызвано эксплуатацией рабочих, атомизацией общества и убожеством культуры, замкнутой на привилегированные слои населения. Всё это говорит о том, что мы должны пересмотреть каждый аспект сложившейся ситуации с самого начала. Вот почему эта проблема так тщательно замалчивается; вот почему эту тишину необходимо нарушить, и я призываю своих читателей посодействовать мне в этом.

Я до сих пор говорила о старости так, как если бы это слово соответствовало хорошо определенному явлению в реальности. На самом же деле разобраться в том, к чему оно, собственно, нас отсылает, когда речь идет о человеке, не так уж просто. Это биологический феномен: стареющий человеческий организм обладает определенными уникальными свойствами. Старение сопряжено с изменениями в психике: некоторые поведенческие особенности по праву считаются характерными для пожилых людей. Подобно всем человеческим состояниям, старение имеет свое экзистенциальное измерение: оно видоизменяет отношение индивида ко времени и тем самым его отношение к миру, к собственной истории. С другой стороны, человеческая жизнь никогда не замирает в естественном, природном положении; в пожилом возрасте, как и в любом другом, статус человека определяется обществом, к которому он принадлежит. Сложность данного вопроса обусловлена тесной взаимозависимостью этих факторов. Ныне известно, что рассматривать психологические и физические аспекты старения по отдельности бессмысленно: они тесно взаимосвязаны и влияют друг на друга; мы увидим, что в отношении старости эта связь, главным образом относящаяся к области психосоматики, особенно очевидна. Однако так называемая психическая жизнь индивида может быть понята исключительно в свете того экзистенциального положения, в котором тот находится; она также влияет на его организм; и наоборот, отношение ко времени разнится в зависимости от степени изношенности тела.