Чужие степи – часть девятая (СИ) - Ветров Клим - Страница 3

— А с этим что? — кивнул он в сторону пленного.

— Пусть пока останется. Послушает, как другие разговаривают, — ответил я, не отводя взгляда от гефрайтера. Тот, услышав тон моего голоса и поняв, вероятно, суть, сглотнул и побледнел ещё больше.

Семеныч вышел, и через пару минут вернулся, подталкивая перед собой второго пленного. Этот был другого склада — лет пятидесяти, не меньше. Лицо обветренное, в глубоких морщинах, с коротко подстриженной седеющей щетиной. Он шёл, слегка прихрамывая, но держался прямо, плечи не сутулились. Его форма, та же серая гимнастёрка, сидела на нём, как на вешалке, будто он за последние месяцы сильно сбросил вес. Рану, перевязанную на бедре, он берег, лицо его было не испуганным, а усталым до полного безразличия. Взгляд, тусклый и отрешённый, скользнул по нам, по лампе, по дрожащему первому пленному, и в нём не было ни ненависти, ни страха — лишь глубокая, апатичная покорность судьбе.

Семеныч усадил его на другой ящик, в полутора метрах от молодого гефрайтера. Тот даже не обернулся, сидя, сгорбившись, и упрямо уставившись в свои колени. Но я видел, как напряглись его плечи.

— Спроси у него то же самое, — тихо сказал я Валере, не сводя глаз со старшего немца. — Имя, звание, часть.

Валера перевёл. Старый солдат медленно поднял голову. Его голос, когда он заговорил, был низким, хрипловатым, без тряски.

— Обер-ефрейтор Ганс Фольмер. 2-я рота, 157-й пехотный.

Он говорил чётко, без запинки, как докладывал, наверное, тысячу раз за свою службу. И сразу видно было — он не собирался врать по мелочам. А вот что будет, когда дойдёт до главного…

Я внимательно посмотрел на обоих пленных, потом медленно повернулся к Валере.

— Спроси их, куда тащили баржу?

Валера перевел. Молодой гефрайтер лишь глубже втянул голову в плечи. Старый обер-ефрейтор медленно выдохнул и снова пожал плечами, односложно бросив что-то по-немецки.

— Говорит, он артиллерист. Его задача — пушку обслуживать. Маршруты знают офицеры, а те убиты.

— Переведи дословно, — тихо, но очень чётко сказал я Валере, не отрывая взгляда от старшего немца. — Скажи им вот что. Тот, кто ответит на вопрос первым, будет жить. Тот, кто не ответит, умрёт. Сейчас. Пытать не будем, времени нет. Один живёт, второй — нет. Выбирайте.

Валера перевёл, его голос дрогнул на последних словах. Эффект был мгновенным.

Молодой гефрайтер резко поднял голову. Его глаза, широкие от ужаса, забегали между нами, старшим товарищем и темной стенкой палатки. Его губы задрожали.

Старый Фольмер тоже изменился в лице. Апатичная усталость будто осыпалась, обнажив решимость и презрение. Он что-то резко и отрывисто бросил молодому, даже не глядя на него. Судя по тону — приказ молчать.

— Он ему сказал не сметь говорить, — перевёл Валера.

Я медленно достал из кобуры на поясе только что затрофеенный «Вальтер» P38. Не спеша передёрнул затвор, досылая патрон в патронник.

— Выбирайте, — повторил я, направив ствол не на кого-то конкретно, а в пространство между ними. — У вас есть минута. Потом я решу за вас. И умрут оба.

Валера перевел.

Старый напрягся, молодой начал всхлипывать.

Демонстративно глянув на часы, я дождался круга секундной стрелки и резким движением схватил старого обер-ефрейтора за воротник гимнастёрки. Тот попытался сопротивляться, но рана в бедре дала о себе знать — он ахнул от боли и едва не упал. Я протащил его к выходу из палатки, не глядя на молодого. На пороге, в сереющей рассветной мгле и под холодным дождём, его принял один из наших бойцов, молча и крепко взяв под локоть.

— Обратно его уведи. — сказал я, отошёл на пару шагов в сторону, поднял пистолет и выстрелил в воздух. Грохот выстрела, приглушённый дождём, всё равно прозвучал оглушительно резко. Я тут же развернулся и шагнул обратно в палатку, на ходу вновь передёргивая затвор — для верности, чтобы все видели действие.

Молодой гефрайтер, услышав выстрел, вскрикнул. Когда я вошёл, он уже не сидел, а стоял на коленях, его лицо было залито слезами и соплями, глаза — безумные от ужаса. Он забормотал, захлёбываясь, глядя не на меня, а на Валеру, как на единственное спасение.

— Er redet! — выдохнул Валера. — Он говорит! Он готов говорить!

Я остановился в полушаге от него, всё ещё держа пистолет наготове.

— Хорошо, — сказал я ровно.

Немец заговорил быстро, захлёбываюсь, выплёскивая слова, будто боялся, что его остановят. Валера едва успевал переводить, его голос звучал сбивчиво, но ключевые фразы выхватывались чётко.

— Он… он действительно не должен был знать. Но он видел, как командир роты смотрел карту вчера утром… Он стоял на посту у рубки. На карте была отмечена точка… — Какое-то название, он не помнит… Но может показать на карте, если мы дадим… Он запомнил изгибы реки…

Немец продолжал тараторить, его глаза бегали от Валеры ко мне и обратно.

— Следом за нами… должен идти большой конвой. Буксир, две баржи под охраной, два катера, как наш… График… если ничего не случилось, они будут здесь следующей ночью. Везут… он точно не знает, но думает, то же самое… танки, пушки, может, машины…

Он сделал паузу, сглотнув, и выдохнул последнее, самое главное, словно сбрасывая с себя смертный груз:

— И атака… на… Если всё идёт по плану… через неделю. Ровно через неделю. Все силы должны быть стянуты к тому времени.

Он замолчал переводя дух. Я встретился взглядом с Олегом. В его глазах не было удивления, — только холодная, мгновенная переоценка всей ситуации. Семеныч, стоявший у входа, тихо свистнул.

— Через неделю… — пробормотал он. — Мало времени. Очень мало.

Немец, видя, что его не убили сразу, немного успокоился, но теперь дрожал уже от истерической надежды.

— Он говорит… он всё сказал. Просит… чтобы его не убивали, — перевёл Валера.

Олег наконец пошевелился. Он подошёл к столу, взял карандаш.

— Пусть показывает на карте. Точку разгрузки и загрузки, откуда они тащат технику.

Я подошёл к столу, оттеснив Валеру. Пленный, дрожащими руками, потянулся к карандашу. Его информация могла быть ложью, попыткой выиграть время. Но слишком многое сходилось — и график перебросок, и скопление техники. И эта дата… Через неделю. В голове немедленно начался отсчёт. Семь дней, чтобы подготовиться, чтобы… найти сына. Если он ещё жив, то его группа могла наткнуться именно на этот нарастающий кулак противника.

Всё ещё дрожа, немец провёл карандашом по карте. Линия остановилась на участке реки, который я знал — он был немногим ближе к тому месту, где у нас находилась заброшенная подземная база. До аэродромов, откуда мы с Нестеровым когда-то угнали «Юнкерса», оттуда было далеко.

Вывод напрашивался сам собой.

— Значит, где-то здесь, рядом с точкой загрузки, и стоят их основные пехотные части, — сказал я тихо, больше самому себе. — Там, где река делает эту широкую петлю и выходит на равнину.

Олег молча кивнул.

— Нужно выяснить, откуда у них катера и баржи берутся. Наверняка где-то здесь же, неподалёку, что-то еще. Узнаем, тогда можно будет уже плюс-минус оценить реальный масштаб.

«Масштаб бедствия», — мрачно подумал я, глядя на зигзаг карандаша.

— Нам ещё повезло, — проговорил я вслух. — Повезло, что вся эта фашистская братия не появилась прямо у нас под носом. Тогда о каком-либо сопротивлении можно было бы забыть. Вообще.

Остальных пленных допрашивали уже без меня. Как только карандаш выпал из дрожащих пальцев немца, а Олег начал задавать уточняющие вопросы Валере, я почувствовал, как всё внутри вдруг обрывается. Словно натянутая до предела струна, которая внезапно лопнула. Слабость накатила волной — не просто усталость, а тяжеленная, тошнотворная пустота в мышцах и костях. В висках застучало, в ушах зазвенело.

Я отстранился от стола, пошатнувшись. Олег что-то спросил, кивнув в мою сторону, но я даже не разобрал слов. Просто махнул рукой — мол, справляйтесь сами.