Чужие дети - Коваль Лина - Страница 9

– В таком случае, как твой брат, я могу только порадоваться за тебя, Катя, – останавливает ерничество жены Миша. – Надеюсь, ты останешься в Москве. Слышал, в Риге этим летом одни дожди?

– Эм… да, – киваю. – Посмотрим-посмотрим.

Чуть позже за большим накрытым столом собирается вся семья. Сначала беседа выглядит светской и вполне безопасной: Александровы и Григоровичи с энтузиазмом рассказывают об отпуске. Все остальные молчат, а потом Артем вдруг вспоминает о работе.

– Вы знаете, что Варшавский задумал снимать исторический фильм-драму?

Звенящий стук серебряных вилок вдруг обрывается.

В столовой полная тишина.

– Знаем, Артем, – отвечаю я и мягко улыбаюсь. Все ведь этого ждут?

– И знаете, кто с сегодняшнего дня оперпост[4]? – Григорович потирает черную бороду и торжественно признается. – Я!..

– Вот это да!.. Поздравляю, Артем! Это очень неожиданно, но просто прекрасно! – с восхищением говорю.

То, что Варшавский профессионал и сделал этот выбор, потому что ценит Григоровича как талантливого, опытного оператора, – факт, который не поддается сомнению.

Но, видимо, не у всех…

За столом начинается лихорадочная суета. Перед тем как снова уткнуться в свои фарфоровые тарелки, Генри переглядывается с Анютой, а мама – с отцом.

– Спасибо, Катя, – Артем так вдохновлен, что не замечает. – Это будет проект десятилетия, клянусь. Я уже сегодня был на раскадровке и в таком восторге от всего!.. На следующей неделе прелайт[5] в павильоне, выставляемся по свету. Я впервые буду работать с LED-экранами, поэтому безумно благодарен Адаму за оказанное доверие. Оборудование новейшее, такое кино у нас еще никто не снимал.

– Уверена, ты не подведешь. – Настя по-доброму улыбается и гладит мужа по плечу.

– LED-экраны? – нехотя и немного грубо интересуется отец с другого конца стола.

– Да. – Артем продолжает оставаться позитивным. Это отличительное качество Григоровичей. Порой мне хочется так же – не видеть зла. Или не помнить. – Антон Павлович, вы тоже должны это знать. Все проезды и большую часть смен мы будем снимать с использованием передовых технологий – декораций, света и фонового экрана длиною сорок метров, а высотой – семь. Остальное уже на натуре.

– К чему эта вакханалия? Почему нельзя использовать хромакей? – папа нервничает.

– Хромакей не то, Антон Павлович, – уверяет его Артем. – Не знаю… как объяснить? LED-экраны позволяют выстроить более точную цветовую картинку и ускоряют производство. Кроме того, значительно облегчат нам постпродакшн, на который будет отведено всего два месяца.

– Всего два месяца на работу с отснятым материалом? – папа облегченно выдыхает и смеется. – М-да… Страшно подумать: а снимать вы сколько будете?

– Сорок смен, включая ночные.

– Сорок смен?.. На полнометражное историческое кино? – отец, кажется, выходит из себя. – Может, кое-кому стоит и дальше продолжать снимать рекламные ролики для богатых девелоперов и не лезть в искусство?

Миша откашливается и как-то резко выпрямляется.

Я зажмуриваюсь.

Началось…

– Ты зря иронизируешь, – он небрежно обращается к отцу и, игнорируя недоброжелательный взгляд матери, вытирает рот салфеткой. – Мир давно ушел вперед, оставив позади ваши допотопные советские принципы. А за последние два года произошла бешеная инфляция. Снимать что-то стоящее стало не просто дорого, а неприлично дорого. Если, конечно, ты не состоишь в Фонде кино и не подписываешь невозвратные гранты для себя же, – зло усмехается брат и залпом выпивает сок.

– Миша, – Евангелина грустнеет.

– Думай, что ты несешь, щенок!.. – Отец краснеет от злости и вскакивает с места.

– Антон! Миша! – мама обеспокоенно призывает мужчин к миру. – Миша, хватит, прояви уважение к папе!..

Александров бросает успокаивающий взгляд на жену, смотрит на маму и продолжает уверенным голосом:

– Сорок двенадцатичасовых смен – это про ответственность режиссера-постановщика и дичайшую работоспособность всей съемочной команды. Когда меньше разговоров о высоком и больше дела, когда некогда перекусить, потому что промедление – это твои собственные миллионы и миллионы людей, которые доверили тебе свой капитал… Именно так работают профессионалы. Именно это – будущее российского кино. За такими людьми, как Адам и Артем, успех.

Григорович хмурится, явно не оценив похвалы. Не любит конфликтовать.

– Спасибо, семья. Я наелся, – с шумом отодвинув тарелку, папа поднимается и надменно осматривает каждого из нас. Будто все провинились. – Всем приятного аппетита.

Когда он уходит, я наконец-то начинаю дышать.

– Мощно… – Анюта снова принимается за еду.

– Миша, – качаю головой и откладываю приборы. Лично мне есть перехотелось. – Это нечестно. Мне кажется, ты слишком строг к папе. Ты прекрасно знаешь, он тоже профессионал, зарекомендовавший себя долгой и успешной карьерой…

– Я это знаю, Катюш, – брат улыбается.

– Михаил! – голос мамы становится командирским. Так она обычно разговаривает с нерадивыми студентами. – Немедленно извинись перед отцом.

– При всем уважении, мам. Мне абсолютно не за что извиняться.

– Михаил!

– Мама…

– Ты ведешь себя по-свински. Хамишь. Так разговариваешь с человеком, который тебя воспитал. Вас воспитал как своих родных детей. И никогда даже слова не сказал…

– Черта с два. – Александров настолько выразительно смотрит на маму, что она тут же замолкает. – Ты прекрасно знаешь, что это не так. Черта с два!.. Прошу нас извинить, мы еще приглашены к друзьям. Всем приятного вечера.

Отворачиваюсь, прекрасно понимая, кого он имеет в виду, и жадно пью.

Евангелина едва поспевает за мужем, а Генри, глядя им вслед, прищуривается и закидывает руки за голову.

– Обожаю наши тихие семейные вечера. Есть в них что-то берущее за душу, уютное, русское!..

– Генрих! – одергивает его мама и, взяв ложку, сдержанно опускает глаза. – Всем приятного аппетита.

После ужина я забираю щебечущую Лию от Инги Матвеевны и готовлю дочь ко сну. Купаю в большой ванной, одеваю в уютную светло-сиреневую пижамку и заплетаю густые волосы.

Уже лежа в своей кроватке, появившейся в комнате только вчера, дочка закрывает глазки и вопросительно шепчет:

– Мама, а что значит «ко-со-гла-за-я»?

– Так говорят, когда у кого-то нарушение зрения. Не все люди рождаются здоровыми, моя девочка. На свете много разных болезней, но так говорить грубо и невоспитанно. Где ты это услышала?

– Белла меня так называет, – Лия удрученно вздыхает. – Но ведь я здоровая?

– Конечно, ты абсолютно здоровая. Я поговорю с мамой Беллы. Видимо, твоя сестра не понимает значения этого слова. Уверена, в действительности она не хотела тебя обидеть.

– Ну… не знаю, мамочка, – дочь теребит край одеяла пальчиками.

– Я уверена!

– Тогда я не буду думать, что Белла специально. Спокойной ночи, – расслабившись, Лия отворачивается и крепко обнимает игрушку-сплюшку, а я целую пахнущую сливочной клубникой макушку.

У самой же сон никак не идет, а мысли все время крутятся вокруг того, что сказал Артем про фильм Варшавского.

Такого в России еще никто не снимал…

Новое оборудование.

Всего сорок смен.

Главная роль, Катерина.

Да, отец обеспечит работой, как и обещал, но, скорее всего, это будет роль второго плана. Мне же хочется чего-то нового: выдохнуть из груди ту Катю, которая затаилась внутри, и впустить новую.

Счастливую.

Свободную.

Живую, в конце концов.

Покрутив в руке телефон, я решаю оставить номер Адама там же, где и все незнакомые номера, хотя бы раз оказавшиеся в журнале неотвеченных звонков за последние два с половиной года, там, где им самое место – в черном списке.