Дорога к себе - Замятина Ольга Александровна - Страница 3

– Ужинать! – кричит из кухни папа, и все у меня внутри закипает. Потому что он мне поплакать спокойно не дает. И музыку вот испортил. Он вообще ничего не понимает. Потому что он не мама.

Вчера я кинула папе ссылку на одну хорошую психологическую статью. Там о переживаниях детей, которые внезапно остаются без самого близкого родственника. И что вы думаете? Он прочитал мое сообщение и ответил: «ОК. Гляну при случае!» Я с ним делюсь своей болью, а он собирается «глянуть». Да еще и «при случае», который, может, и не настанет.

Знаете, я вообще иногда сомневаюсь, что он – мой отец. Но это так. Мы с ним внешне похожи. Носами и глазами. Только губы у меня, к счастью, мамины. А то пришлось бы, как папе, усы отращивать. Просто губы у него очень тонкие.

– Иду! – кричу я папе; теперь, когда мамы нет рядом, мы стараемся лишний раз не бесить друг друга.

Когда я прихожу на кухню, папа сидит, уставившись в тарелку. Макароны исходят паром, котлеты слегка пережарены. Мама так никогда не делала. Доводила до ровной золотистой корочки.

– Пап, а масло? – спрашиваю я.

– А? – Он поднимает на меня глаза. – Масло? Забыл. Достань, пожалуйста.

Я открываю холодильник и морщусь.

– Рыбой как воняет… Зачем она нам?

Папа опускает глаза к котлете:

– Если испортилась, выброси. Купил что‐то… и забыл.

Я вздыхаю. Мама никогда не забывала о продуктах.

Я сажусь за стол, мешаю макароны в тарелке. Желаю папе приятного аппетита.

– Угу, – кивает он, – и тебе. Ешь уже, остынет.

«А мама всегда говорила: „Приятного аппетита, солнышко!“» – думаю я и понимаю, что пора заканчивать сравнивать папу с мамой. Он же меня не сравнивает. Надеюсь. Иначе это сравнение будет явно не в мою пользу. Я почти не готовлю и не убираю, как она.

Мы молча жуем, сидя по разные стороны стола. В первые дни мне как‐то неловко было есть вдвоем. От тишины, от того, что вроде как надо что‐то обсуждать, а нечего. Папа неразговорчивый. Это мама всегда пела и болтала, пока накрывала на стол и раскладывала еду. Ну вот. Опять я про маму.

– Я поеду в больницу, – говорю я, – попрошусь. Вдруг пустят.

Папа смотрит на меня, а потом проглатывает кусок котлеты.

– Поля, это лишнее.

– Я хочу ее видеть.

– По правилам больницы…

– Мне все равно. Я хочу ее видеть.

– От этого никому не будет…

– Мне будет. Мне будет легче.

Папа щурится, будто смотрит на яркий свет, хотя это всего лишь я, воинственно сжимающая вилку.

– А ей? Полина, ей будет лучше? От того, что ее дочь решила отвлекать врачей от лечения больных. В том числе и ее.

Проглоченные макароны с котлетой встают колом в горле. Я раздумываю: а не выскочить ли из кухни? С одной стороны, обидно, с другой – уж очень хочется есть.

Папа встает из-за стола, он закончил еду:

– Доедай. И посуду, пожалуйста, помой.

– Опять я?

– Опять ты. Я сегодня работал и готовил ужин. А могла бы и ты. Уже взрослая.

Он уходит, а я опускаю глаза к тарелке. «Тоже мне… подвиг… котлеты с макаронами… завтра такого наготовлю… первое, второе и компот… как мама. И в больницу съезжу. Никого я отвлекать не буду. Попрошу пропустить. И все. Я имею право».

Я доедаю и ухожу из кухни. Посуда не убежит, а мне сейчас так плохо. Я просто не выдержу еще возню с губкой, жиром и моющим средством.

И я пишу Тасе: «Нет сил моих жить вдвоем с папой. В больницу он меня не пускает, сам ничего нового не говорит. Еще и посуду мой каждый день. За что это все? Мало мне того, что мама больна?»

«Иди обними его!» – отвечает подруга, и я молча изучаю ее слова. Что это? Она вообще не поняла, что я написала?

«В смысле, – стучу я в ответ, – кого обнять? Папу? С чего вдруг?»

Может, это не Тася написала, а Т9 что‐то заменил? Да, скорее всего. Телефон пиликает, и я читаю: «С того, что он тебя любит. С того, что ему плохо. С того, что ОН У ТЕБЯ ЕСТЬ!»

Вот прямо так. CAPS LOCKом. Чтоб я случайно не пропустила главную ее мысль.

И вот тут комок в горле превращается в слезы. У Таси год назад папа ушел из семьи. Я знаю, она переживала, я успокаивала ее тогда, как могла. Но зачем тыкать мне этим? Сейчас, когда я пишу ей, ожидая поддержки. Моя беда не беда, что ли? Подруга называется!

Я падаю на постель, сгребаю в охапку одеяло и покрывало и так лежу. Сначала плáчу, а потом, когда слезы заканчиваются, просто пялюсь на строчки, поделившие стеганое покрывало на ромбы. Мысленно хожу по этим ровным пересекающимся дорожкам взглядом. Прямо-прямо – до развилки. Теперь чуть левее.

– Поля! – кричит мне папа.

Я вздрагиваю и сразу вспоминаю про посуду. «Черт!» Надо бы сказать: «Прости, забыла!», но я слишком расстроена и мечтаю, чтоб он просто от меня отстал. Совсем. Навсегда.

– Как же так можно?! – продолжает он с кухни и звенит посудой, видимо, собирает ее со стола в раковину.

Я не могу его слушать. От криков звенит в голове и хочется бить что‐то или кого‐то.

«Не подходи! – думаю я. – Пожалуйста, только не приближайся сейчас ко мне!»

– Как ты выросла такой эгоисткой? – слышу я и встаю, чтоб взять шкатулку. Схватиться за нее, как за спасательный круг – точнее, квадрат.

Она, как всегда, прекрасна. Маленькая и гладкая. На крышке – нарциссы. Когда я рассматриваю их, будто чувствую аромат. Нежный, майский, дачный. А еще цвет фона, на котором изображен нарцисс… Это абсолютно мой цвет. Порой мне хочется, чтобы весь мир стал так раскрашен. Вот была бы красота! Он розовый, но не как все эти ужасные куклы и детские платья. Он как небо. Летнее закатное небо.

В десять лет, когда у меня появилась шкатулка, в голову пришла идея – делать такие на продажу. Не именно такие, а на заказ. Чтоб осчастливить каждого, кто захочет купить. Это же так просто – человек выбирает любимые мелодию и картинку, платит деньги, получает то, что подходит именно ему, и уходит довольный. А потом родилась мысль добавить в шкатулку какой‐то запах, зеркало, ящичек. В общем, фантазия разыгралась.

Может, этот бизнес-проект и имел бы успех, будь я чуть старше, а так он, конечно, заглох. Остался только слегка потрепанный блокнот. Тот самый, в котором я сейчас пишу. На его обложке грустная девочка, в коротком платьице, с плюшевым мишкой в руке. Она кажется мне чем‐то похожей на меня сейчас. Такая же брошенная.

Я начинаю крутить ручку шкатулки. «К Элизе» наполняет комнату, одни и те же ноты повторяются снова и снова. Будто мелодия никак не может решиться оторваться от этих первых нот, чтоб двинуться дальше, взлететь выше, к небу, к облакам. Вот сейчас, еще пара оборотов. Я так люблю этот момент – когда смелость побеждает, и музыка взлетает, свободная и расправившая крылья.

– Бегом встала и пошла мыть посуду! – Папа появляется на пороге. На щеках у него красные пятна. Он очень редко злится, и я пугаюсь, но пытаюсь не подавать вида.

– Это моя комната… Ты не имеешь права… – начинаю я и ловлю себя на том, что впервые в жизни не знаю, как отреагирует обычно спокойный папа.

Он молча трижды вдыхает и выдыхает. Медленно. Я жду. Папа подходит ко мне. Чувствую, какие мокрые у меня пальцы. Металлическая ручка, которую я так и не перестала крутить, едва не выскальзывает из них.

– Положи шкатулку и иди, – говорит наконец папа и делает ко мне последний шаг.

«Надо встать», – думаю я, но спрашиваю:

– А не то – что? – И пристально смотрю ему в глаза.

Лицо у него усталое, волосы на голове отросшие, на подбородке – щетина.

Он тоже смотрит. Ждет. Надеется, что я послушаюсь.

«Просто иди уже!» – говорю я сама себе и не шевелюсь, только продолжаю крутить ручку. Даже «К Элизе» кажется мне непривычно нервной и дерганой. Как я сейчас.