Ни днем, ни ночью (СИ) - Шубникова Лариса - Страница 19

Хельги аж брови выгнул: до того нежный голос у Раски, до того заботливый. Глянул на Тихомира и едва смехом не прыснул: мужик сморгнул раз, другой, а после вздохнул тяжко.

— Раска, говоришь? Из Строк?

— Я это, я, дяденька, — уница подалась к нему.

— Вдовая, говоришь?

— Как есть вдовая. Одна в яви осталась. Ни матушки, ни батюшки…

— Тиха-а-а-а! — не выдержал Тихомир, прикрикнул. — Все жилы из меня вытянула, окаянная! Деньгу давай!

— Вот, дяденька, вот она, — протянула кошель. — Ты сочти, сочти. Пособить, нет ли?

— Цыц! — лопоухий высыпал серебра на лавку, оглядел. — Деньга откуль?

— Так от мужниной родни осталась, — Раска улыбнулась светло так, ласково.

— Хельги, я тебе эту вдовую еще припомню.

Тихомир поднялся с лавки, пошел в уголок, покопался в коробе и вытянул кус берёсты*. Наново уселся, да принялся царапать на ней, едва не высунув язык от усердия.

— Дяденька, помочь нет ли? — Раска сделала шажок малый к Тихомиру.

— Умеешь? — лопоухий боле не злобился, глядел на уницу не без интереса.

— Могу, могу. И счесть, и на берёсте вывести.

— Вона как, — достал из-за опояски прикладную*. — Ты, языкастая, ступай к купцу Лихому. Он таких привечает, дела даст, а ежели свезет, так и места на торгу.

— Благо тебе. Я уж сама.

— Сама? Ты ж голосила, что одна не управишься.

— Дяденька, ты бересту-то отдай, — руку протянула, получила от Тихомира заветное. — Не помню, голосила, нет ли. Чего токмо не скажешь от страха.

Хельги наново скис от смеха, едва не согнулся.

— От страха? Ты? Болтушка! И не стыдно тебе врать? Навтолкала мне в ухи, — дядька изумлялся, но без злобы: приметил Хельги улыбку потаенную.

— Так тебя ушами-то не обделили, — уница глядела на дядьку.

Тихий опять подавился смехом, не снес и вышел вон. Соскочил с крыльца, провздыхался, утер смешливые слезы с глаз. Через малое время на пороге показались Тихомир и Раска.

Шли плечом к плечу, будто не ругались ругательски вот только что. Она ему улыбалась светло, а он шептал чего-то ей на ухо.

— Дяденька, у тебя дочка-то есть? — спрашивала уница.

— Как не быть. Смирная, молчаливая, — глумился Тихомир, мол, не тебе чета.

— Прими, дяденька, — Раска полезла в суму, вытянула кошель-крохотульку.

Хельги шагнул ближе, приметил и стежок ровный, и узор нарядный. Все разуметь не мог, с чего кошель-то такой маленький.

— Это для гребешка*, — уница вложила в руку Тихомиру подарок дивный. — Дочке твоей понравится.

— Эх ты, — лопоухий разглядывал кошель. — Сама сотворила? Красиво. Работа тонкая.

— Сама, дяденька, — просияла Раска. — Ты дочке скажи, пусть на опояску повесит. Гляди, тут проушины, вот за них и зацепит.

— Спаси бо, языкастая, — теперь и Тихимир сиял не хуже серебряной ногаты. — Ты про торг раздумай. Равных тебе мало сыщется. Ступай, дочка, ступай, инако берёсту отберу.

— Чегой-то? — Раска отступила от дядьки. — Ты ж сам прикладную вытеснил. Моё, не отдам.

— Иди уже, заполошная, — Тихомир хохотнул. — Себя береги.

— Благо тебе, благо. И ты себя не забывай.

Раска метнулась от лопоухого, подскочила к Хельги и крепенько ухватила за рукав:

— Иди, не стой столбом, — тянула за собой. — А ну как, вправду, отнимет? Да чего ты смеешься-то?

Хельги и шел, улыбкой похвалялся. Чуял на своей руке теплые Раскины пальцы с того и отрадился.

На широкой улице народу полным полно: кто по делу торопился, кто шагал не спеша, а кто и вовсе встал поболтать. Гомонливо и средь домков. Соседи переругивались беззлобно, парни подмигивали девчаткам, иные манили пойти на бережок да в рощицу. Седые старики, привалясь согнутыми спинами к стенам домков, грелись на весеннем солнце, жмурились счастливо: в старости любой день дорог, кто ж знает, сколь их осталось.

Промеж всего и зелено стало, нарядно да пушисто. Листки молодые повылезали, запятнали землю причудливой тенью. Солнце, словно радуясь, светило щедро, согревало, обещая вскоре страду, а вслед за ней и обильную новь.

В проулке, куда тянула Раска, Тихий остановился и загляделся на уницу. Приметил наново и глаза блескучие, и косы долгие, и личико гладкое. Сам не разумел, с чего замер, но чуял, будто легким стал, как перышко птичье.

— Что ты? — Раска обернулась, в глаза заглянула. — Хельги, случилось чего?

Он и качнулся к ней бездумно, будто потянул кто. Глаза прикрыл и вдохнул глубоко. Почудилось, что пахнет от Раски как от листвы молодой: и сладко, и горько, и свежо. Одну лишь думку и ухватил: заполонила окаянная и проулок безлюдный, и улицу рядом с ним, и весь новый град, и его, глупого, до горки.

Вечор, когда ушел с Раскиного подворья, себя корил: соврал, глядя в глаза уницы, но правду за собой знал. Чуйке своей верил крепко, с того и порешил не пугать ясноглазую, а веселить, чтоб не боялась, чтоб привыкла. Промеж того и гордость больно колола: отлуп ему дала не со зла, а раздумно.

Вот и стоял столбом, унимая себя: тяжко быть рядом с Раской, не тянуть рук, не обнимать красивую, не глядеть в ясные глаза, не целовать гладких румяных щек.

— Хельги, благо тебе, — она улыбалась. — Домок-то мой. Хельги, да очнись ты! Со мной радуйся! Осела, места себе сыскала. Велес Премудрый, твоей заботой все. Не оставил, пособил. Ужель недоля моя кончилась?

Тихий совсем пропал: светилась ясноглазая, уж не было в ней тоскливости, тревоги, только лишь отрада, да ласковый взор.

— Раска, — сказал, да голоса своего не узнал, — не бойся ничего. И знай, что всегда о тебе радуюсь. О дурном не помни, забудь. Счастлива стань.

— Олежка, да что ты? — затрепыхалась, шагнула ближе. — Почто смотришь так? Не захворал?

Пригладила ворот его рубахи, а Хельги хоть вой. Не увидал в ее взоре ни огня, ни отклика, одну лишь заботу, какую дарит всякая сестрица родному брату.

Себя унял, отозвался ей тихо:

— Здоров, не тревожься, — раздумал малый миг: — Куда понесут тебя ходы?

— В кожевни. Сторговать кож иль обрези. Мне много-то не надо. Хельги, сведешь? — просила, в глаза заглядывала.

— Сведу, чего ж не свести, — себя пересилил и ухмыльнулся глумливо. — Что в расчет?

— А чего тебе? — подобралась и уготовилась торговаться.

— Где пряники, что вечор сулила? На ладье обручей обещалась сотворить, Рарога на новой опояске вытеснить. Раска, и где моё?

— Все упомнил, — прищурилась. — Будет тебе все, что обещала.

— Эва как, — хохотнул, — а чего глядишь недобро? Ты жадная, никак? Погоди хмуриться-то, может, другим разочтешься.

— Чего еще? — насупилась.

— Обскажи, кто обидел тебя. Отчего воев сторожишься? Почему смотришь с опаской? Раска, муж тебя не сберег? — спросил и пожалел в тот же миг.

Глаза уницы сверкнули недобро, кулаки сжались, брови изогнулись, да чудно так, непонятно. Будто зло, но и тревожно.

— Не твоя забота. Недосуг мне разговоры с тобой вести. Отлипни, не лезь.

— Я-то отлипну, а болячка твоя останется. Её и проси не донимать. Чего смотришь? Идем в кожевни. Упреждаю, дух там такой, что слезы из глаз. Вот за то со мной и разочтешься, жадная. Ввечеру каши сваришь, репы запечешь. Киселя мне ягодного, да не жидкого. Разумела? — Хельги указывал, ждал, что осердится, позабудет о беде своей, кака б та ни была.

А Раска удивила: будто вздохнула легче и заулыбалась.

— Угощу, Хельги. Приходи. Улада тебе обрадуется.

И наново взяла его за рукав, потянула из проулка.

На улице, какая вела к Волхову, шаг пришлось умерить: народу тьма. Пробирались тяжко, жались к заборцам, а вышли к торгу, так и вовсе попали в давку. Хельги берег Раску, расталкивал плечами народец, оборонял ясноглазую. Та глядела вокруг, широко раскрыв глаза, молчала и крепко держалась за его опояску.

У причалов встали пропустить обоз в десяток телег. Народец сгрудился, поднажал, с того Раска оступилась, прислонилась к Хельги, выискивая опоры.

Тихий наново потерялся: обнял ясноглазую, прижал к себе. И вовсе не отпустил, если б не почуял, как сжалась в его руках. С того принялся потешаться, чтоб унялась и не боялась: