Правила волшебной кухни 3 (СИ) - Винокуров Юрий - Страница 1

Я стоял у плиты, растирая в ступке морскую соль с кориандром. Именно сегодня мне захотелось дать немножечко Кавказа и на вечер ввести в меню шашлыки. Такая вот моя шеф-поварская прихоть, и поди меня отговори. А идея пришла ещё вчера, во время закупа к банкету — увидел кусок шеи от итальянской хрюшки и всё. Искра, буря, шампуры. К моему великому удивлению, Петрович сумел замутить тоненький армянский лаваш — страшный и рваный, но вкусный как сказка. И где бы теперь саджиков вымутить, чтобы всё по канону подать?

— Так-так-так, — будто девочка-первоклашка косичку, Петрович накручивал на палец клок своей бородищи. — И чо? Маркиз Карабас тебя на счётчик поставил?

— Да не Карабас вовсе.

— А кто тогда?

— Блин, — имя вылетело из памяти. — Забыл. Как оливье, только не оливье.

— Да какая разница? Один хрен! Чтобы маркиз Оливье ровного пацана на счётчик поставил — это же беспредел!

Я невольно оторвался от ступки и взглянул на домового.

— Пьяный?

— Чего?

— Я спрашиваю: ты когда прибухнуть-то успел?

— Ничего я не прибухивал!

— Откуда тогда жаргон вылез?

— Маринарыч, чесслово, ни в одном глазу. Но за хозяина пасть порву, моргалы выколю и…

— Петрович!!!

Домовой вздохнул и потёр свой здоровенный красный нос картошкой.

— Нервное это у меня, Маринарыч, — начал он оправдываться. — Детство тяжёлое было. Игрушки деревянные…

— К полу прибитые?

— Если бы, Маринарыч! К потолку.

— Во как.

— Плюс райончик, конечно… м-м-м… опасный. Приходилось следить за тем, что говоришь и куда идёшь, иначе в один прекрасный день от тебя и твоих хоумис могут остаться лишь силуэты, начерченные белым мелом на асфальте. Мне двадцать три. Дотяну ли я до двадцати четырёх?

— Петрович, с-с-с-сука!

— We’ve been spending most our lives! — домовой начал раскачивать рукой по широкой дуге. — Living in the gangsta’s paradise! — и притопывать лаптями в такт.

— Издеваешься⁈ Что ты вообще такое⁈

Петрович остановился и широко-широко улыбнулся.

— Да не урчи ты, Маринарыч. Должен же я был тебе как-то настроение поднять, верно? — домовой успокоился и запрыгнул на тыкву. — А вообще это всё дурное воздействие телевизора. Кухарка ваша, Ивановна, любила сериалы про бандитов смотреть. У неё телик нон-стоп работал, меня аж тошнило от него. Два раза ломал! Так она, зараза, на свою собственную зарплату артефактный купила, антивандальный. Его уж совесть сломать не позволяла, а потому смотрел. И про пасти с моргалами выучил, и «Крёстного Отца» раз двадцать пересмотрел, и про реальных гэнста узнал…

Забавное. Признаюсь, улыбку я сдержать не сумел, да и в целом на душе как-то полегче стало.

— Спасибо за поддержку, — я протянул домовому руку. — Ты настоящий друг.

— Своих не бросаем, — Петрович начал трясти мою ладонь обеими своими ручонками.

— «Своих не бросаем», — задумчиво повторил я. — Про ВДВ ты тоже по телевизору насмотрелся?

— Не, — отмахнулся домовой. — Это мне с дедом твоим пришлось повоевать.

— Оп-па! — загорелся я. — Расскажешь?

— Неа, — отрезал Петрович. — Тут помню, тут не помню. Но если вспомню расскажу. Если это не государственная тайна, конечно же…

И тут на столе появилась Женевра. В руках тряпка, в глазах огонь.

— Ты… ты чего⁈ — пробасила домовушка глядя на клюквенное пятно. Пританцовывая, Петрович случайно раздавил и растоптал ягоду. — Ты издеваешься надо мной, тэста ди каццо⁈

Женька зарядила трёхэтажный итальянский, а Петрович в ответ лишь влюблённо смотрел на неё и глупо улыбался. «Какая женщина», — читалось во взгляде.

— Кстати! — вдруг резко остановилась Женевра и обратилась уже ко мне: — Там ваша гостья проснулась. Я мимо шла, слышала как ворочается.

— Ага, — я отложил ступку. — Надо бы кофе в постель сообразить.

— Я уже сделала, — с лёгкой улыбкой сказала Женевра. — Стоит на барной стойке.

— О как. А Петрович говорил, что ты… э-э-э, — тут я понял, что сейчас возможно ляпну лишнее, но раз уж сказал «А», говори «Б». — Что ты готовить не умеешь.

— Готовить быть может и не умею, — на меня Женевра вовсе не обиделась, а вот на домового грозно покосилась. — А вот умение варить кофе у итальянцев в крови.

— Ладно, Маринарыч, — Петрович спрыгнул с тыквы. — Нам уже спать пора, — и плотоядно облизнулся на домовушку.

Я же пожелал нечисти спокойной ночи и пока не увидел ничего такого, о чём бы в последствии пожалел, вышел прочь с кухни. На барной стойке действительно дымилась чашечка эспрессо — крохотная, прям как «надо».

— Доброе утро, — улыбаясь, я заглянул в собственную комнату и обнаружил, что кареглазка хоть и проснулась, а с постели всё ещё не встала. Она сидела, поджав под себя ноги, и смотрела в окно, на утренний Дорсодуро.

— Доброе, — Джулия смущённо обернулась на меня. Волосы всклокоченные, лицо чуть мятое… милота!

— Прошу, — я поставил кофе на прикроватную тумбочку.

— Артуро, я… я очень смутно помню вчерашний день.

— Так понятное дело, — улыбнулся я. — Ты же в обморок упала. Я отнёс тебя до гондолы, а потом привёз сюда. Не беспокойся! Сеньоре Паоло тоже предложил остаться, но она отказалась и дала тебе благословение на ночёвку.

Внимательно слушая, кареглазка сделала небольшой глоток кофе и тут вдруг подпрыгнула на постели.

— Артуро! Вчера ты дал клятву! Перед Венецией! Ты совсем…

— Совсем, — кивнул я и прислонил палец к губам девушки, заставив её замолчать.

Та потешно скосила глаза, глядя на него. А я сел рядом, наклонился к ней и…

— Я ещё зубы не чистила!

…и поцеловал. На этот раз сам. Девушка было дело попыталась отстраниться, но уже через секунду весь её протест сошёл на нет. Одна рука обвила мою шею, а другая вцепилась в волосы. Поцелуй — признание. Поцелуй — утверждение. Поцелуй — закрепление намерений. Слишком долгий, чтобы этого не понять. Слишком долгий, слишком честный, слишком правильный и слишком… задумчивый? Мы как будто о чём-то молча договаривались, без слов, на языке прикосновений и дыхания.

А когда поцелуй наконец-то закончился, Джулия посмотрела на меня распахнутыми, сияющими глазами. Ни капли паники или сомнений в них, а только лёгкая дымка счастья. Поволока эдакая. И говорить совершенно не о чем — не потому, что неловко, а потому что всем всё и так ясно. Девушка потянулась лбом к моей щеке, и это было даже более интимно, чем поцелуй.

А хотя стоп! Про «всем всё ясно» я чуть поторопился. Есть всё-таки тема для беседы, та самая, которую я прервал:

— Я всё решу, — коротко и ясно сказал я.

Кареглазка вдруг счастливо и беззаботно расхохоталась, прижалась ко мне и сквозь смех ответила:

— Боже, как же давно я ждала от мужчины этих слов.

Тут я невольно оглянулся по сторонам — не было ли где спрятана скрытая камера? Не попали ли мы с Джулией в какую-нибудь мыльную оперу про страсть и макароны? Нет! Не в том плане, что всё наиграно, а в том что всё как-то уж больно идеально.

С трудом оторвавшись от девушки, я снова обратил её внимание на кофе.

— Как надо сделал?

— Как надо, — ответила она, но тут вдруг с подозрением спросила: — А почему не любимая полулитровая кружка?

— Для тебя постарался, — пожал я плечами.

А Джулия тем временем сделал ещё один маленький глоток и на сей раз повнимательней остановилась на вкусе.

— Это не ты готовил, — и ещё больше подозрения во взгляде.

Тут я не удержался, расхохотался и сказал, что мне помогала одна девушка.

— ДЕВУШКА⁈ Артуро, ты…

— Тише, — попросил я. — Одевайся, спускайся вниз и я вас познакомлю.

Вперёд Джулии я пришёл на кухню и постучал по шкафчику домовых. Через дверь извинился за беспокойство и объяснил, что сегодня им придётся лечь чуть попозже. А также о том, что сейчас будет происходить.

И к моменту, когда кареглазка вошла, нечисть уже приняла образцово-показательный вид. Стояли на столе по струнке, улыбались как для семейного фото и махали ручкой. Я ожидал сцену а-ля «да ну нахер» и побег Джулии, однако девушка на сегодняшнее утро уже выгребла весь свой резерв удивления.