Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 4 (СИ) - Громов Ян - Страница 11

— Значит так, — я повернулся к командирам. — Объявляем карантин. Жесткий. К самому поселку не подпускать на пушечный выстрел. Разбить лагерь в низине у ручья, там вода пока есть.

— Фильтрационный? — уточнил Игнат, уже привыкший к моим словечкам.

— Он самый. Савельев!

Есаул, дремавший в тени навеса, мгновенно открыл глаза.

— Слушаю.

— Казаков в цепь. Никакого насилия, пока сами не полезут. Но порядок держать железный. Оружие отбирать всё, вплоть до ножей кухонных. Сказать — вернем, как уйдут, или если примем на работу.

— А кормить чем? — мрачно спросил Степан. — У нас не богадельня, Андрей Петрович.

— У нас государство, Степан. Маленькое, но государство. А государство обязано думать на два хода вперед.

Я достал блокнот, быстро набросал список.

— Выделить из резерва крупу и сало. Варить кулеш. Жидкий, но горячий. Раз в день. Детям — молоко, если коров у местных выкупим.

— Выкупим? — Степан аж поперхнулся. — Цены сейчас такие, что корова дороже паровой машины стоит!

— Плевать. Золото есть, жрать его всё равно нельзя. Покупай.

Я посмотрел на Игната.

— Теперь главное. Мне нужны спецы. В этой толпе идут не только чернорабочие. Там мастера бегут, которых Демидовы голодом вытравили. Кузнецы, литейщики, плотники. Интеллигенция заводская, писари, счетоводы. Это как раз то, что нам и не хватает! Демидовы начали производственную блокаду, а сами потеряли людей. А люди — это самый ценный ресурс.

Вместо частокола с выставленными штуцерами, которыми обычно встречают непрошеных гостей в это время, я приказал выставить котлы.

Звучит как безумие, согласен. Мои командиры тоже так подумали. Когда я озвучил этот приказ, Савельев покрутил ус так, что тот едва не оторвался. Игнат молча проверил револьвер, а Степан смотрел на меня, как на человека, решившего поджечь собственный дом, чтобы согреться.

Но я видел перед собой не вражескую армию, а ресурс. Топливо. Живую кровь, которая вытекала из артерий Демидовых прямо на мою землю.

— Кухни разворачивать здесь, на границе участка, у старого брода, — командовал я, перекрикивая шум ветра. — Дрова тащить с лесосеки, воду — насосом из ручья, благо он тут пока не пересох до дна. Но не забываем, что её обязательно перед употреблением кипятить! Это даже не обговаривается.

— Андрей Петрович, — робко начал Архип, которого я выдернул со стройки домны. — Котлов-то артельных мало. На такую ораву…

— Бери вагонетки! — рявкнул я. — Новые, что ты клепал! Они же цельнометаллические, швы проварены?

— Ну… так, кузнечной сваркой, держат вроде.

— Вот и мой их с песком до блеска, ставь на кирпичи и разводи огонь под днищем. Будут тебе котлы на пятьсот литров. Каша должна быть горячей и вкусной. Понял?

Архип кивнул и помчался выполнять. Идея варить еду в вагонетках была дикой, варварской, но единственно возможной в наши сроки.

Спустя два часа на границе моих владений развернулся сюрреалистичный лагерь. Дым от десятка костров поднимался столбами в белесое от жары небо. Опрокинутые вагонетки бурлили, источая запах пшенной каши с салом — запах, от которого у голодных людей кружилась голова.

Я стоял на пригорке, наблюдая за «фильтрацией».

Толпа, увидев дым и почуяв еду, сначала замерла. Они ждали подвоха. Ждали конных казаков с нагайками, ждали окрика «Пошли вон!». Но вместо этого к ним вышел Савельев, безоружный (хотя десяток его парней с заряженными штуцерами сидел в кустах, на всякий случай).

— Кто хочет жрать — в очередь! — гаркнул есаул голосом, привыкшим перекрывать грохот боя. — По одному! Оружие — ножи, топоры, дубье — сдавать в кучу. Вернем, как уходить будете. Буянить — пуля в лоб. Понял кто?

Толпа качнулась и хлынула вперед. Но казаки Игната, вклинившись клином, быстро разбили монолитную людскую массу на ручейки.

— Андрей Петрович, — подошел Раевский. Он был бледен, и я видел, как его интеллигентное лицо исказила гримаса брезгливости пополам с жалостью. Он держал в руках блокнот и карандаш. — Там… страшно. Дети плачут. У многих цинга, язвы.

— Смотри не на язвы, поручик. Смотри на руки, — жестко сказал я. — Мне нужны мастера. Ищи мозоли. Не от лопаты, а от молота, от клещей, от пера.

Мы спустились вниз, в самое пекло.

Запах немытых тел, давно не стиранной одежды, болезни и отчаяния ударил в нос. Но поверх него плыл аромат варева. Люди получали миску каши — кто в свою посуду, кто просто в шапку или даже в лопух или на кору, содранную с дерева — и отходили, давясь, не жуя, глотая горячее месиво.

Я ходил между ними как работорговец. Жестокое сравнение, но верное. Только платил я не плетью, а жизнью.

— Ты кто будешь? — я остановился перед кряжистым мужиком с черной, как смоль, бородой. Он ел аккуратно, не роняя ни крошки, хотя руки у него дрожали.

Мужик поднял на меня тяжелый, немигающий взгляд.

— Кузьма я. Литейщик с Невьянского.

— Что лил?

— Пушки лил. Колокола лил. Чугун серый, чугун белый… Всё лил, пока платить не перестали.

Я кивнул Архипу, который тенью следовал за мной.

— Проверь.

Архип подошел, взял руку Кузьмы, осмотрел ладонь, пощупал подушечки пальцев, задубевшие от жара и металла.

— Наш, — коротко бросил кузнец. — Рука правильная, ожоговая.

— Кузьма, — я посмотрел литейщику в глаза. — Я Андрей Воронов. Хозяин этого… безобразия. Предлагаю контракт. Литейный цех поднимать надо. Плачу серебром. Аванс — рубль прямо сейчас. Семью, если есть, в барак… который сам поставишь на моей земле… паек полный. Пойдешь?

Мужик подавился кашей. Рубль для голодного Урала сейчас были состоянием. За него можно было убить. Или ожить.

— Не брешешь, барин? Серебром?

Я молча достал из кармана увесистую серебряную монету и щелчком подбросил её. Кузьма поймал её на лету, не глядя.

— Веди, — выдохнул он.

Так мы выдергивали их, одного за другим. Бриллианты из грязи.

Вот щуплый, похожий на воробья старичок — оказалось, лучший механик по водяным колесам с Нижнего Тагила. Его выгнали за то, что посмел спорить с немецким инженером.

Вот двое братьев-молотобойцев, жилистых, как канаты.

Вот писарь с казенного завода, у которого почерк был ровнее печатного станка, а в голове — все схемы демидовской логистики.

Раевский, поборов брезгливость, работал четко. Он опрашивал, записывал, сортировал. Степан тут же оформлял бумаги — простые, понятные договоры, где вместо крестика многие ставили подпись, что меня несказанно радовало.

Тем временем на дороге скопилась пробка. Слух о том, что у Воронова кормят и дают работу, полетел быстрее моего радио. Люди шли не просто за едой — они шли за надеждой.

В самый разгар этой суматохи ко мне подошел Игнат.

— Андрей Петрович, обоз вернулся. Из города.

Я выдохнул. Это был самый рискованный ход во всей партии.

Неделю назад, как только началось это паломничество, я отправил в Екатеринбург обоз. Пустой. Но с письмом губернатору Есину. В письме я расписал, что ситуация критическая, что через мои земли идет поток беженцев, грозящий бунтом и разбоем всей губернии. Я писал, что готов взять удар на себя, сдержать эту волну, не пустить её дальше, к столице региона, но мне нужна помощь продовольствием. Я давил на его страх перед Петербургом — если тут начнется пугачевщина, голова губернатора полетит первой.

Игнат ухмылялся.

— Полные телеги, Андрей Петрович. Мука, солонина, крупа. Даже бочку спирта выделили «для медицинских нужд». Губернатор так перепугался, что интендантов, говорят, лично пинками гонял, не взирая на всякие предписания, запущенные с подачи Демидовых.

— Отлично, — я позволил себе короткую, злую улыбку. — Есин купил себе спокойствие за казенный счет, а мы купили время. Разгружайте немедленно. Половину — в общий котел, половину — на склады, под замок.

Эта еда стала решающим аргументом. Когда люди увидели, как из телег выгружают мешки с мукой с казенными печатями, последние сомнения отпали. Воронов — это сила. За ним — власть. Ну, или он сам власть.