Лекарь Империи 15 (СИ) - Лиманский Александр - Страница 3

Я достал телефон и набрал номер Шаповалова. Несколько гудков, потом знакомый голос — усталый, напряжённый, настороженный:

— Да, Илья?

— Игорь Степанович, зайдите в реанимацию нового корпуса. Срочно.

Пауза. Долгая, тягучая, наполненная страхом.

— Что случилось? — его голос дрогнул.

— Приходите. Объясню на месте.

Я повесил трубку и снова закрыл глаза.

Сейчас придёт Шаповалов. И мне придётся сказать ему, что его сын, которого он не видел много лет, которого считал предателем и неблагодарным ублюдком, на самом деле всю жизнь был тяжело болен. Что все эти ссоры, все эти обиды, вся эта ненависть — следствие генетического дефекта, а не злого умысла.

Что он сам, того не ведая, травил собственного ребёнка каждый раз, когда заставлял его есть «нормальную еду».

Как, скажите на милость, сообщить такое человеку?

— Прямо, — подсказал Фырк, словно прочитав мои мысли. — Без экивоков. Как ты обычно и делаешь. Шаповалов — крепкий мужик. Выдержит.

— А если не выдержит?

— Тогда у нас будет два пациента вместо одного. Но ты справишься. Ты всегда справляешься.

Странно, но от этих слов стало немного легче.

Шаповалов появился через десять минут. Я услышал его шаги ещё в конце коридора — быстрые, почти бегом. Он вылетел из-за угла с таким лицом, словно готовился увидеть труп.

— Что случилось⁈ — он схватил меня за плечи, и я почувствовал, как дрожат его пальцы.

— Ваш сын, — я осторожно высвободился из его хватки. — Идёмте.

Мы вошли в реанимацию. Шаповалов замер на пороге, увидев сына.

Грач лежал на кровати, опутанный проводами и трубками, как муха в паутине. Бледный до синевы, осунувшийся, с запавшими щеками и тёмными кругами под глазами. Но дышал. Ровно и глубоко. Мониторы мерно пищали, отсчитывая удары сердца.

— Господи, — прошептал Шаповалов. Он подошёл к кровати медленно, словно боялся спугнуть. — Что… что с ним произошло?

Я встал рядом. Положил руку ему на плечо — жест, который обычно не позволял себе с коллегами. Но сейчас он был не коллегой. Сейчас он был отцом у постели больного ребёнка.

— Недостаточность орнитин-транскарбамилазы, — начал я. Спокойно, без драматизма. Просто факты, как учили на курсе врачебной этики, который я прогулял в прошлой жизни, но всё равно усвоил на практике. — Редкий генетический дефект цикла мочевины. Сцепленный с Х-хромосомой, поэтому у мужчин проявляется тяжелее.

Шаповалов слушал молча. Я видел, как меняется его лицо — от непонимания к осознанию, от осознания к ужасу.

— Его печень не способна нормально утилизировать аммиак, который образуется при расщеплении белка, — продолжал я. — И этот аммиак накапливается в крови, отравляя мозг. Это врождённое, Игорь Степанович. Он болен с самого рождения.

— С рождения?.. — Шаповалов повторил это слово так, будто оно было на незнакомом языке.

— Все эти годы. Все симптомы — вспышки ярости, непереносимость мяса, перепады настроения — это не характер. Не капризы. Не вредность. Это проявления болезни. Он не мог это контролировать.

Тишина.

Шаповалов смотрел на сына. На это измождённое лицо, которое даже во сне хранило выражение боли и усталости. На руки, безвольно лежащие поверх одеяла. На грудь, мерно вздымающуюся в такт работе аппарата ИВЛ.

— Господи, — повторил он, и его голос сломался. — Я же его ругал. Постоянно ругал. За то, что не ест мясо. Заставлял силой. «Ты мужчина, ты должен есть нормально!» Я думал, он капризничает. Думал, назло делает. Характер показывает…

Он замолчал, судорожно сглотнул.

— А ему было плохо, — продолжил он тихо, почти шёпотом. — Ему было плохо каждый раз. А я не видел. Не понимал. Господи, я же лекарь! Я должен был заметить! Должен был понять!

Его плечи затряслись. Железный человек, прекрасный хирург, гроза операционных — он стоял посреди реанимации и беззвучно плакал, зажав рот ладонью, чтобы не разбудить сына.

Сына, которого потерял много лет назад.

И которого сейчас, может быть, получил шанс вернуть.

— Ну вот, — тихо сказал Фырк. — Я же говорил, что он выдержит. Хотя «выдержит» — это, наверное, громко сказано. Но по крайней мере не упал в обморок и не побежал топиться в ближайшей реке. Уже прогресс.

Я не ответил. Просто стоял рядом, держа руку на плече старого хирурга, пока тот оплакивал все эти потерянные годы.

— Теперь мы знаем, — сказал я наконец, когда Шаповалов немного успокоился. — И теперь мы можем это лечить. Диета с ограничением белка. Препараты, связывающие аммиак. При правильной терапии Денис сможет жить нормальной жизнью. Не совсем нормальной, но близко к тому.

Шаповалов кивнул, не отрывая взгляда от сына.

— Спасибо, — прошептал он. — Илья… Спасибо тебе.

— Не за что.

— И… — он повернулся ко мне, и в его глазах, красных от слёз, горела такая благодарность, что мне стало неловко. — И ты думаешь, он сможет стать… нормальным?

Мы стояли у койки Грача уже минут двадцать. Шаповалов как памятник самому себе, только без постамента и торжественной таблички. Я чуть в стороне, на случай если старый хирург вдруг решит грохнуться в обморок или выкинуть что-нибудь столь же театральное.

Мониторы попискивали.

Зелёная линия ЭКГ ползла по экрану ровными волнами — синусовый ритм, шестьдесят восемь в минуту.

Сатурация девяносто семь.

Давление сто десять на семьдесят.

Идеальные показатели для человека, который час назад бился в судорогах на моём новом мраморном полу.

— Двуногий, — Фырк материализовался у меня на плече и зевнул так широко, что я увидел все его крошечные зубки, включая те, о существовании которых даже не подозревал. — Мы тут ещё долго будем торчать? Не то чтобы я жаловался, хотя кого я обманываю — я именно что жалуюсь. Скучно! Грач дрыхнет, Шаповалов молчит, ты молчишь. Это не медицинская драма, это театр мимов! Причём плохой театр. Провинциальный. Из тех, куда ходят только родственники актёров, да и те — исключительно из жалости и под угрозой лишения наследства. Я, между прочим, существо тонкой душевной организации! Мне нужен экшен! Интрига! Драма! А тут что? Попискивание мониторов и созерцание унылой физиономии твоего наставника. Тоска смертная, двуногий. Тоска смертная!

Я мысленно отмахнулся от него. Сейчас было не до препирательств с пушистым нытиком.

Шаповалов пошевелился. Поднял руку, словно хотел коснуться лица сына, но в последний момент передумал. Его пальцы дрожали. Слегка, почти незаметно, но я видел.

— Он всегда был худым, — произнёс Шаповалов тихо, почти шёпотом. Голос у него был такой, будто он не спал неделю. Хотя, если подумать, не спал он от силы часов шесть. Но для человека, который только что узнал, что его сын всю жизнь медленно умирал от генетической болезни — это, наверное, ощущалось как вечность. — С детства. Мы думали — конституция такая. Астеник. Его мать была такой же — тонкокостная, изящная… Я думал, это от неё.

Пауза. Тяжёлая, вязкая.

— А это был голод, — продолжил он. — Хронический белковый голод. Всю жизнь. И я не видел. Не понимал.

— О-о-о, начинается! — Фырк закатил глаза с таким драматизмом, что ему позавидовал бы любой столичный актёр. — Самобичевание! Терпеть не могу, когда двуногие начинают себя жалеть! Это так… так непродуктивно! И бессмысленно! Хочется подойти, треснуть их по носу и сказать: «Эй, ты! Хватит ныть! Делай что-нибудь полезное!» Но нет, они будут сидеть и страдать, и рвать на себе волосы, и причитать «ах, я такой плохой, ах, я такой слепой», вместо того чтобы встать и начать исправлять ситуацию! Двуногие — удивительные создания. Столько энергии тратят на самокопание, что хватило бы на постройку пирамиды. Или двух. Или целого города пирамид!

На этот раз я был склонен с ним согласиться. Хотя бы частично.

Смартфон в моём кармане завибрировал. Я достал его, глянул на экран.

«Прибыл следователь Мышкин. Ожидает в холле. — Охрана».

Ну вот. Начинается веселье.