Лекарь Империи 15 (СИ) - Лиманский Александр - Страница 12

Ординаторская Диагностического центра.

Настроение в ординаторской было примерно как на похоронах, только без покойника. Пока без покойника.

Семён зашел туда и сразу сел за компьютер. Посмотрел в монитор пустыми глазами. Просто посмотрел, как бегут цифры на мониторе жизненных показателей Грача, даже не читал. Пульс, давление, сатурация. Всё в норме.

— Показатели стабилизируются, — сказал он, ни к кому конкретно не обращаясь. — Аммиак упал до восьмидесяти. Почти норма. Жить будет, гад.

Следом за ним зашел Коровин. Картина, которую он увидел, была мягко говоря… экстравагантной.

Тарасов ходил из угла в угол, засунув руки в карманы. Туда-сюда, туда-сюда. Как маятник. Или как зверь перед кормёжкой.

— Ну как вам сюрприз? — спросил он. — Понравился?

— Не смешно, Глеб, — Коровин присел в углу, прихлёбывая остывший чай из термоса. Его спокойствие на фоне всеобщей нервозности выглядело почти неприлично. — Это тоже человек. Хоть и сволочь.

— Человек, который пытался нас уничтожить, — уточнил Тарасов.

— Больной человек, — мягко поправил Коровин. — Который пытался нас уничтожить. Это разные вещи.

— По мне — одно и то же.

— По тебе много чего одно и то же, Глеб. Но ты же не всегда прав.

Тарасов хмыкнул, но спорить не стал. Вместо этого продолжил наматывать круги.

— Задолбался я ждать этого следователя, — буркнул он после очередного круга. — Увёл Зиновьеву полчаса назад. Что он с ней делает? Допрашивает? Пытает? Что?

— Инквизиция не пытает, — заметил Семён.

— Ага, конечно. А ежи не летают. Официально не пытает. А неофициально…

— Тарасов, хватит нагнетать, — Коровин отхлебнул чаю. — Мышкин — нормальный мужик. Разумовский бы не стал вызывать маньяка.

Семён оторвался от монитора и посмотрел на график дежурств, висевший на стене.

— Кстати, — сказал он, нахмурившись. — А Лена где? Ордынская. Она должна была сменить меня полчаса назад.

— Да не было твоей ведьмы, — отмахнулся Тарасов. — И слава богу. Без неё спокойнее. Может, заболела.

— Да вроде здоровая была, — возразил Семён. — Мы работаем с ней три дня, и она ни разу не опоздала. Ни на минуту. Она пунктуальная до зубовного скрежета. Если Ордынская не пришла — значит, что-то случилось.

— Или она проспала, — пожал плечами Тарасов. — Бывает.

— Или случилось, — упрямо повторил Семён. — Надо бы позвонить.

— Потом позвонишь. Сначала…

Дверь ординаторской распахнулась.

Влетела Зиновьева.

Тушь течёт, нос красный, волосы растрёпаны. Она была похожа на мокрую кошку, которую сначала выкупали, потом высушили, а потом снова выкупали уже в слезах.

Тарасов подорвался с места, как будто под ним взорвалась граната. В нём мгновенно проснулся тот самый бывший военный — большой, громкий, готовый защищать.

— Саша⁈ — он шагнул к ней. — Что случилось? Он тебя обидел? Этот инквизитор — он тебя тронул⁈

Зиновьева замотала головой. Попыталась что-то сказать, но вместо слов вырвался всхлип. Она рухнула на ближайший стул и закрыла лицо руками.

— Инквизитор… — выдавила она сквозь пальцы. — Хотел закрыть… Доказательства у него… Отпечатки мои на флаконе… Думал, я отравила…

Все замерли.

— Что⁈ — Тарасов побагровел. — Тебя? Подозревают? В отравлении⁈ Да я этому Мышкину…

— Подожди! — Зиновьева вскинула голову, и на её заплаканном лице вдруг появилось что-то совершенно неожиданное. Что-то светлое. — А Илья… Илья Григорьевич…

Она замолчала, переводя дыхание. Все смотрели на неё, затаив дыхание. Сдал? Не сдал?

— Илья Григорьевич защитил меня, — сказала она, и её голос зазвенел. — Встал горой. Сказал следователю, что верит мне. Что я не виновата. Что он берёт ответственность на себя. Слышите? Разумовский своих не сдаёт!

Тишина.

Тарасов медленно выдохнул. Сел обратно на стул. Потёр лицо ладонями.

— Вот же… — пробормотал он. — Вот же мужик.

Семён улыбнулся впервые за это утро. Тихо, почти незаметно, но улыбнулся.

Коровин отхлебнул чаю и одобрительно, по-стариковски кивнул.

— Я же говорил, — сказал он спокойно. — Вы его еще плохо знаете. Он своих не бросает.

В ординаторской что-то неуловимо изменилось. Как будто невидимая стена, которая до этого разделяла пятерых незнакомых людей, вдруг дала трещину. И через эту трещину потянуло теплом.

Они были командой. Может, ещё не семьёй, но уже точно не просто коллегами.

— Ладно, — Тарасов хлопнул себя по коленям и встал. — Хватит сопли разводить. У нас пациент в первом боксе, которого надо лечить. И нельзя позволить ему сдохнуть — иначе получится, что Разумовский зря старался. А мы такого не допустим. Верно?

— Верно, — сказала Зиновьева, вытирая слёзы. На её лице появилась бледная, но настоящая улыбка. — Верно.

Изолятор. Подвальный уровень.

Серебряный стоял над телом Орлова, и его руки дрожали.

Не от усталости. Больше от концентрации. Такой запредельной, что казалось ещё чуть-чуть, и воздух вокруг его пальцев начнёт потрескивать.

Он работал тонко. Ювелирно. Как нейрохирург, только вместо скальпеля — ментальные нити, а вместо операционного поля — чужой разум. Точнее, то, что от него осталось.

Шпак стоял у стены, скрестив руки на груди, и молча наблюдал. На его лице было написано всё, что он думал об этой затее. Ничего хорошего.

— Чего молчишь? — спросил он наконец. — Какие шансы?

Серебряный не ответил. Он был слишком глубоко в трансе, чтобы отвлекаться на разговоры.

— Игнатий.

Молчание.

— Да он труп, Игнатий, — Шпак шагнул от стены, его голос стал жёстче. — Признай это. Ты собираешься использовать его как проводник. Антенну для ловли сигнала. Ты хочешь бить через него, а его тело просто не выдержит отката. Оно и так еле держится. Сердце — на стимуляторах, мозг — на ручном управлении. Ещё один мощный импульс и всё. Конец. Скажешь его дочери, что её папа умер, потому что ты решил использовать его как радиоприёмник?

Серебряный сжал зубы. На виске забилась жилка.

— Другого выхода нет, — произнёс он, не открывая глаз. — Иначе мы не поймаем Архивариуса. Он слишком осторожен, слишком опытен, слишком хорошо прячется. Орлов — единственная ниточка, которая ведёт к нему. Единственный канал связи. Если я его потеряю — потеряю и след. И тогда Архивариус исчезнет. Снова. На месяцы. На годы. И продолжит делать то, что делает…

— А если ты убьёшь Орлова в процессе?

Серебряный открыл глаза и тяжело посмотрел на Шпака.

— Я буду аккуратненько. Насколько смогу.

Шпак хмыкнул.

— Аккуратненько он. Ну-ну. Скажи это его дочери потом. «Извините, Вероника Сергеевна, ваш папа немножко умер, но я был аккуратненько!»

Серебряный открыл рот, чтобы огрызнуться.

И в этот момент дверь изолятора открылась.

На пороге стоял молодой человек — лет двадцать пять, не больше. Коротко стриженный, подтянутый, с цепким взглядом профессионала. На нём был тактический комбинезон без знаков различия — ни нашивок, ни эмблем, ни опознавательных знаков. Как будто его выдернули из какого-то специального подразделения, о существовании которого знали не все.

Собственно, именно так оно и было.

— Магистр Серебряный? — голос ровный, без эмоций. — Периметр замкнут. Ловушки расставлены. Ментальные фильтры в рабочем режиме. Спецгруппа развёрнута на позициях. У нас всё готово.

Серебряный посмотрел на него. Потом на Шпака. Потом снова на оперативника.

Быстро работают. Два часа назад прибыли из Москвы и уже развернулись, замкнули периметр, расставили ловушки. Его команда — настоящие профессионалы. Он не переставал ей удивляться. Не чета местным «магам безопасности», которые только и умеют, что охранные печати на двери лепить.

— Тогда приступаем, — сказал он, и на его лице появилась улыбка. Нехорошая улыбка. Хищная. Как у охотника, который наконец-то загнал добычу в угол. — Будим спящих.

Когда я зашел в ординаторскую, то сразу понял, что что-то не так. Нет, не по лицам — хотя лица тоже были красноречивы. По атмосфере.