Второе высшее магическое (СИ) - Шумская Елизавета - Страница 2

Мне захотелось застонать.

— Мам, рано ещё! Сначала учёба! Денежка своя будет, не гроши, а полновесные золотые. Разве плохо?

— Доченька, да разве мы с отцом тебя не обеспечим? Разве мы тебя в чем-то ущемляем? Хочешь ожерелье из жемчуга речного? Хочешь ленты червонные, из Царских Гор привезённые? Всё для тебя, дитятко, делаем же! Зачем ты так с нами?

— Матушка! — кто бы знал, как долго я велась на подобные речи! Как же мне всегда стыдно становилось. Ведь родители для меня и правда ничего не жалели. Ни в нарядах, ни в украшениях, ни в сластях никогда не отказывали. А требовали всегда разумно: быть скромной, слушаться маменьку с папенькой, не позорить наш род, не загуливаться с подружками допоздна. Всё так, да не так. Сейчас я прекрасно знаю, во что это всё вылилось. И больше не хочу такого. Так что этот бой надо выдержать. Однажды я его уже проиграла. Но сегодня будет иначе.

— Матушка, — повторила я, — от всей души благодарна я вам за заботу и ласку, но ведь мне эту жизнь жить, не вам. А чародейство тянет меня. От него и польза будет, и доход. Разве это не чудесно, что я буду заниматься тем, что по душе?

— Глупости! — рубанул отец. — Чародейство это твоё — безделка и суета! Как хлынула сила из Ухтиша, так и обратно в него уйдёт! Помяни моё слово! Это всё эта… мода! Веянье дурное! Как одно время все хотели кафтаны замшевые, мехом вовнутрь, чуть с ума от них не сходили! И что? Все обратно в шубы через пару лет переоделись. Так и с магией этой твоей, тьфу. Ты доучиться не успеешь, а она пропадёт, как не было!

Ох, батенька, и тут ты не прав. Чародейство не только не исчезнет, а станет сильнее. Год от года всё сильнее и сильнее. И все товары, что им наполнены, станут цениться больше. Появятся разные вещи, которые без чар бы не работали или работали бы хуже. Купец, на которого ты работаешь, разорится, ибо так же магию не примет. Тебе в пятьдесят с лишним годков придётся новое место искать. А мне… мне — рассказать вам, что золотые, которые я вам приношу, не за обычные рисунки получаю, а за волшебные. Только платят за них куда меньше, чем могли бы, будь у меня грамотка от Школы.

Как тебе это рассказать, такому упёртому? Как поведать, что дочь твоя дожила до сорока пяти лет и умерла, задушенная мордоворотом, которому охранные обереги и ставила. Утопили её в озере Ухтиш, чтобы врагам не рассказала, как обереги те вскрыть. А очнулась она в своём же теле, только восемнадцатилетнем, ровно в тот день, когда решалась её судьба. Как это всё объяснить, если я сама не до конца верю в такой поворот?

— Не пропадёт, — только и удаётся выдавить мне. Воспоминания о чужих руках, сдавливающих мою шею, вновь нахлынули на меня, заставив схватиться за горло. Спор с родителями давался мне тяжко, и если бы не знать наперёд, как они неправы, ни за что бы я рта не раскрыла. Прежняя я была тихой домашней девочкой, и ею бы и осталась, если бы жизнь не заставила отрастить зубы. И теперь я вцепилась этими зубами в единственно правильный выбор. — Не пропадёт магия.

— Ты того не знаешь! — припечатал отец. — Ты вообще жизни не знаешь! Слушай, что говорят тебе те, кто уже пожил! Не понимаешь ты, как нас с матерью позоришь, так подумай хоть о себе, дурында ты этакая! Разве не слыхала ты, что стало с Баженом Мельниковым?

При этих его словах мама вздрогнула, но он даже не заметил:

— Учился, учился, да и взорвался, с ним и изба полетела в воздух. А дочь купца того… как его… не важно… С ума сошла, говорит, голоса в голове слышит. Чародейство — это сила дикая, она человека сжигает как внутри, так и снаружи. Ты хочешь, чтобы мы с матерью получили обратно дочь-калеку… или вообще кадку с прахом?

Мама начала всхлипывать. Ужасно захотелось броситься к ней, обнять, успокоить. Как только удалось стиснуть зубы и возразить:

— Но ведь и доучиваются! Уже несколько выпусков было! А я кропотливая, усидчивая, чего мне взрываться?

— Ты — да, другие — нет, — отрезал отец. — Думаешь, ты одна в классах сидеть будешь? От ошибки никто не убережён!

— Вот сейчас мы её и совершаем, — рыкнула я, сдерживая желание сбежать в свою комнату.

— Доченька, не надо так, — мама подняла на меня полный слёз взгляд. — Не в каких-то чарах счастье женщины. Вот заведёшь свою семью и поймёшь, нет у женщин времени на эту чепуху. Родится ребёнок — от него не отойти будет, да и не захочешь. В нём счастье твоё. Будут боги милостивы, найдётся тебе жених хороший, сыграем свадебку, а там и детки пойдут. Какое тут чародейство? Только успевай следить, чтобы чадо бед не натворило! Я тебе и приданое приготовила — сундуки полные, белье тонкое, кружева да меха. Всё чин по чину. А кому чародейка-то будет нужна? Все мужики шарахаться будут!

Эх, маменька, вот обычная жизнь у меня точно не вышла. Ни приданное не помогло, ни честь девичья, ни «приличное» образование. И, кстати, в будущем чародейки куда сильнее цениться будут. Все двери им откроются!

— Позор, позор на мои седины, — принялся качать головой без единой белой волосинки отец. — Что люди скажут? Вырастил дочь-ведьму. Будем идти по базару, а нам в глаза тыкать начнут: «Вон, колдуньи родичи прутся». Весь род опозоришь! Сёстры замуж не выйдут! Всем жизнь сломаешь!

Я закрыла глаза. Хотелось по-хорошему всё сделать, убедить родителей в своей правоте, да вижу, не получится. Что ж, к такому я в этот раз была готова. Просто ушла к себе в комнату и уснула засветло, вымотанная гневом и обидой.

Открыла же глаза уже далеко за полночь, пытаясь понять, на каком я свете. Жива, мертва ли, да сколько мне лет — сорок пять или восемнадцать?

Но это был наш дом в Верхней Тишме. Мы уехали из него, когда стало ясно, что купец, на которого батюшка работал, разоряется, а нужды разрастающейся Школы требуют не стряпчих, а батраков. А наша семья любила этот дом. Коль судьба каким-то волшебным образом подарила мне вторую жизнь, то в ней я не допущу, чтобы мы его потеряли. Хотят того родители или нет, но я спасу и их, и себя. Но не только… У меня были большие планы на будущее. Я сделаю его другим. Не тем, в котором я жила и умерла.

⟡⋄⟡⋄⟡⋄⟡⋄⟡

Но сперва для этого придётся бежать.

У приличных девиц из хороших семей не бывает мало вещей. Они не выбираются из дома тайком, оставив на столе письмо родителям. Им не приходится красться через весь город в ночи аки тать.

Но я больше не приличная девица.

Хорошо-то как…

Вот так я и оказалась в Школе чародейства. Хоть пришлось выдержать не один бой за своё право тут находиться. Но то, что смутило бы зелёную девицу, ничто для сорокапятилетней тётки, которая поставила себе цель.

И надо сказать, что вот таких же беглянок здесь нашлось немало. Кто бы мог подумать! А подавалось-то как потом, мол, сильные и смелые, с благословения жрецов и князя, при всемерной поддержке своих родов! А на деле — с десяток перепуганных девчонок. Какая от мачехи и отца-самодура сбежала, какая лишним ртом оказалась, одна вообще из-под венца утекла, а других — просто не пускали учиться. Нет, есть и те, кто действительно с благословением, но их мало. Кстати, и с парнями так же. У них, конечно, побольше тех, кому бежать не пришлось, но не все, не все. И вопрос заработка среди студентов стоял остро.

Школа давала жильё, кормила три раза в день, даже стипендию платила какую-никакую: царь-батюшка очень хотел побольше своих магов. Но это только кажется, что достаточно, а когда без семьи да на новом месте — маловато будет. На выживание, конечно, хватит, но хочется всё же жить в своё удовольствие, а не ютиться и перебиваться.

К счастью, некоторые бытовые проблемы я могла решить и без применения золотых.

Общежития на землях Школы представляли из себя большие терема, поделённые внутри на аккуратные светлицы: по четыре спальни, выходящие в одну общую комнату. Из общей же вела дверь в коридор. Кормили нас в столовой в служебном корпусе, и там же располагались баня, прачечная и всякие мастеровые.

Мне досталась спаленка с видом на главное здание. Сейчас сквозь осеннюю листву только очертания проглядывали, но зимой наверняка можно будет видеть, кто входит и выходит, да и окна некоторых классов будут просматриваться, если на них нет защиты.