За гранью закона. Тайна мертвых близнецов - Романова Наталья Игоревна - Страница 1

«Ужас – это когда немеют ноги, останавливается сердце и прерывается дыхание, зато оживают волосы»

Ольга Громыко, «Цветок камалейника»

Медленно и осторожно бредет Соня по аккуратно выметенным дорожкам старого, церковного кладбища, скользя глазами по номерам табличек на могилах. Остановившись на секунду возле одной из них, Соня еще раз глядит на зажатый во вспотевшем от напряжения кулаке измятый листочек, вырванный из обыкновенной тетради в клеточку. Сверившись с листком, Соня оглядывается, кивает самой себе и двигается вправо.

Соне нужно поторапливаться, но ей страшно, страшно аж до икоты. Хоть и боятся тут, на кладбище, совсем нечего. Подумаешь, кладбище. Здесь ведь просто-напросто могилы с давным-давно умершими людьми. Много могил, очень много могил… Соня тряхнула головой и с силой зажмурилась.

– Бояться нужно живых, – громко заявила она и поспешно перекрестившись, прибавила шагу.

Найти нужную могилку следует до полуночи. Успеть до полуночи обязательное условие, иначе ничего не выйдет и придется ждать еще месяц. Так… вот пятый сектор… за ним шестой… Вот он! Седьмой сектор, ряд девять, могила Софьи Георгиевны Юдиной. Жуть, конечно, еще та. А так хорошо, что Соне подсказали, где ее искать. Сама бы она в жизни не нашла эту могилу…могилу со своим именем. А это очень важно, чтобы имя на могиле совпадало с ее именем… Если начистоту, то совпадение, конечно мрачноватое. Но ничего, сейчас Соня сделает что велено и быстро вернется домой, а если вдруг мама хватится, то она все-все ей расскажет. Мама поймет, мама обязательно поймет, ведь этот обряд ради нее, и ради Сони, конечно, тоже, но больше все-таки ради мамы. Маме нужно вернуть Лизу и тогда все станет как раньше.

Где-то громко хрустнула ветка. Тихо заскрипела земля под чьими-то тяжелыми шагами, кто-то неспеша шел по кладбищу. Соня застыла и съежилась. Сильно-сильно забилось в груди сердце, поскакало куда-то в пятки, а волосы на голове встали дыбом. Еле-еле дыша от ужаса, Соня напряженно вслушивалась, стараясь определить, откуда доносятся шаги.

– Бояться нужно живых, бояться нужно живых, бояться нужно живых… – Заикаясь и проглатывая половину букв, тихо зашептала себе под нос Соня скорее для того, чтобы не оставаться в полной тишине со зловещими шагами, – мертвые уже ничем не навредят. Духи – помощники, они не вредят… не вредят…

А шаги раздаются уже совсем близко. И тут Соня облегченно выдохнула. В слабом свете фонаря перед нею оказалась знакомая щуплая фигурка.

– Напугали же вы меня, – почти радостно говорит Соня, облегченно вздыхая.

– Бояться нужно живых, – слышится в словах легкий укор.

– А я ее уже нашла, – радостно сообщает Соня, – вот она. Давайте начинать, а то до полуночи совсем немного уже осталось, вдруг не успеем.

Теперь стало совсем не страшно, даже смешно, что она, Соня, такая трусиха. Подумаешь надгробия, подумаешь кресты! Не такие уж они и зловещие, если приглядеться. Кладбище как кладбище, пусть и большое, пусть и старое, а Соня тут, слава Богу, больше не одна.

Однако подойдя ближе к надгробию своей тезки и взглянув на даты жизни и смерти, Соня снова пугается. Умершей Соне Юдиной в далеком девяносто втором году было столько же, сколько и ей сейчас. Более того, дата рождения жутко совпадала с ее собственной, а годовщина смерти приходилось как раз на сегодняшний день. По спине побежал, кажется, табун мурашек. Испуганная Соня оглянулась, но ласковая улыбка сообщила ей о том, что все в порядке. Тогда Соня торопливо достала из кармана маленькие, блестящие маникюрные ножнички и провела острым лезвием себе по ладошке, сжав кулачок так чтобы капли крови падали на могилу. Вдруг ее руку с зажатыми ножницами сжала теплая, но сильная рука. Мгновение и эта рука взметнулась в вверх, к Сониной шее и она ощутила сильный удар. Тут же разлилась саднящая боль, а потом что-то теплое потекло на грудь. С ужасом Соня поняла, что ей в шею только что воткнули ножницы, при чем ее же собственной рукой. Ухватившись за горло свободной ладонью, Соня попыталась отнять удерживающую ее руку, но вместо этого ножнички только глубже вошли в рану. Теплая жидкость полилась сквозь пальцы потоком. Соня попыталась закричать, но изо рта вместо крика вырвался лишь сдавленный хрип. Последнее что она увидела – это собственное отражение в зеркальной глади. А потом на Соню навалилась тяжелая темнота, уносящая с собой в забытье и страх, и боль.

– Товарищ лейтенант, будьте вы так добреньки, спуститесь к нам, тут буянют сильно, а у нас, этих, как их… полномочиев нет на них, – умоляюще пискнула трубка внутреннего телефона. Максим Холмогоров – лейтенант полиции единственного в городе отдела МВД, а по совместительству еще и дежурный по городу в эти сутки, грубо швырнул ни в чем не виноватую трубку на стол.

– И где вас только таких… бесполномочных штампуют, – сквозь зубы процедил он, прямо-таки испепеляя ненавистью несчастную трубку. Та равнодушно молчала, нахально мигая оранжевым окошком дисплея. Вздохнув и устало потерев глаза, Максим Холмогоров с грустью взглянул на дымящуюся чашку с кофе и едва надкусанный бутерброд. Завернув бутерброд обратно в упаковку, Максим поднялся с жесткого офисного стула и поплелся вниз, в дежурную часть, где изнывали из-за отсутствия необходимых «полномочиев» олухи-дежурные, чтоб их всех сто раз подняло и сто один раз ухнуло.

Еще на лестнице Максим услыхал причину, по которой его слезно просили явиться, оторвав от скудной, но такой вожделенной трапезы. По дежурке разливалась отборнейшая витиевато-переливистая брань. Максим даже немножечко восхитился виртуозностью применения непечатной лексики невидимым оратором. Более того, товарищ ни разу не повторился в своих полных искреннего негодования руладах. Но отодвинув в сторону непрошенное восхищение сомнительным талантом, лейтенант Холмогоров навесил на себя крайне недружелюбное выражение лица и шагнул в тускло освещенное помещение дежурной части.

– Эй ты, обормот, – с ходу рявкнул Холмогоров непонятному существу в «обезьяннике», сотрясавшему клетку и изрыгавшему, словно дракон, жаркое пламя – ту самую залихватскую речь из непечатных слов, – а ну быстро заткнулся, чертила, слышишь?! А то сейчас схлопочешь у меня пятнадцать суток за нецензурную брань в органах правопорядка, – рыкнул Максим на субъекта и грохнул для пущей убедительности кулаком по прутьям. – Ну и что у вас тут за зоопарк? – устало обратился он уже к дежурному – лопоухому заспанному мальчишке с виноватым видом.

– Так что-что? – растерянно пожал плечами дежурный, – вот, товарищ лейтенант, буянют граждане, дерутся, опять же. А словами, слышите, какими обзываются? А мне к им залезать не положено, вот я вас и вызвал! – бойко отчеканил мальчишка, с опаской поглядывая на Максима из-за толстого и очень грязного стекла.

– Еще б им не буянить и не драться! – недовольно протянул Максим, – ты же их, олух, в одну камеру определил! Приличных граждан посадил к лицу без определенного места жительства! Быстро давай их растаскивай, умник, е-мое, – распорядился он и снова отошел к клетке, чтоб подстраховать дежурного на случай непредвиденных реакций неспокойных граждан. Когда же то самое лицо без регистрации покинуло клетку и успешно переместилось в соседнюю камеру, к Максиму вдруг обратился один из «приличных» граждан. Заточенный в казематы за потасовку в ресторане «Серебряный колокольчик», он по крайне настойчивой просьбе администратора ресторана был доставлен в отдел для продолжения вечера в более приспособленной для подобных мероприятий обстановке.

– Эй, начальник, – развязно присвистнул дебошир, – товарищ начальник, —нагло улыбнулся он, когда Максим к нему развернулся, – может того, – словно закадычному приятелю, бессовестно подмигнул он, – может, договоримся, а начальник? Ну будь ты человеком! У меня же дочка родилась, мы пяточки обмывали! Ну…ну будь человеком, начальник, отпусти, а?