Алгебра любви. Разум поверяет чувства - Спиноза Бенедикт - Страница 1

© Авторы, правообладатели, 2025

© Перевод с англ., лат., нем., фр., 2025

© ООО «Издательство Родина», 2025

По мере того как усложнялись жизнь и отношения людей между собой, росло то, что мы называем культурой, не только мысль, но и чувство обогащалось: то, что раньше у животных и первобытных людей было только инстинктом, превращалось из инстинкта в чувство с тысячью переливами и оттенками – в человеческое чувство. Наконец, зарождались между людьми и новые отношения, которых животные и дикарь или совершенно не знают, или знают лишь в зародыше.

Любовь тоже является продуктом культуры и цивилизации – животные и дикари не знают любви, не знают того сложного «опоэтизированного», полного самого сложного психологического общения (а такая любовь есть и существует). Однако в современном обществе наряду с самыми высшими, сложными и утонченными проявлениями любви есть люди, которые в любви чувствуют так же, совершенно как дикари, прибавлю, так чувствует до сих пор еще в любви большинство – все вступают в брак или развратничают, но очень немногие любят или любили.

Откуда в наш век электричества и пара это совершенно грубое понимание любви? Откуда этот скачок назад, это несоответствие между сложной психикой современного человека и подобными упрощенными и грубыми представлениями?.. Вот те вопросы, на которые еще предстоит найти ответ…

Из письма Инессы Арманд к дочери

Человек создан, чтобы мыслить. Он мыслит непрестанно, мыслит каждую минуту. Однако чистые мысли, которые сделали бы его счастливым, будь он в состоянии все время удерживать их в голове, утомляют и обессиливают его. Он не приспособлен к однообразной жизни, ему нужны движение и действие. Иными словами, надо, чтобы его покой время от времени был нарушаем волнением страстей. В сердце у себя он находит их источники – бурные и глубокие.

Две главные человеческие страсти, заключающие в себе множество других страстей, – любовь и честолюбие. При всем их различии многие усматривают между ними какую-то связь. В действительности же они, наоборот, ослабляют друг друга, если не сказать – подавляют.

Какой бы широтой ума мы ни отличались, мы способны испытывать только одну сильную страсть. Поэтому когда мы движимы и любовью, и честолюбием, каждая из этих страстей достигает лишь половины той силы, какой она достигла бы, если бы ей не препятствовала другая.

Ни зарождение, ни угасание этих двух страстей не зависят от возраста. Они пробуждаются в человеке с первых лет жизни и часто не покидают его до могилы. Но все же, поскольку они требуют огня, люди больше расположены к ним в молодости, и оттого создается впечатление, будто страсти с годами ослабевают, хотя бывает это очень редко.

Человеческая жизнь плачевно коротка. Счет ей ведется с момента появления младенца на свет. Что до меня, то я вел бы ей счет со времени рождения разума – с той поры, когда мы начинаем руководиться разумом, что обыкновенно бывает не ранее двадцати лет. До этого возраста мы дети, а дитя – еще не человек.

Как счастлива та жизнь, в которой сначала властвует любовь, а под конец – честолюбие! Если бы мне было дано выбирать, я не пожелал бы себе иной. Пока в нас есть огонь, мы внушаем любовь, но рано или поздно огонь угасает – какой простор открывается тогда честолюбию! Бурная жизнь заманчива для недюжинных умов, посредственности не находят в ней отрады: во всех своих поступках они подобны машинам. Вот почему тот, кем в начале жизни владеет любовь, а на склоне лет – честолюбие, обретает наивысшее счастье, какое только доступно человеку.

Чем больше людям отпущено ума, тем сильнее их страсти. Ведь страсти – это чувства и мысли, всецело принадлежащие уму, хотя их внешней причиной служит тело; значит, в них нет ничего, что выходило бы за пределы ума, и, следовательно, они ему соразмерны. Я говорю здесь лишь о пламенных страстях. Что же до прочих, то они нередко перемешиваются между собой, создавая мучительную сумятицу; но такого никогда не бывает с людьми большого ума…

Иногда спрашивают, стоит ли любить. Об этом незачем спрашивать, это надо чувствовать. Люди не раздумывают, любить им или нет, – они просто следуют своей склонности и охотно обманывают себя, когда у них зарождаются сомнения.

Ясность ума влечет за собой чистоту страсти, поэтому человек, наделенный глубоким и ясным умом, способен горячо любить и всегда отдает себе отчет в том, что он любит.

Существует два вида ума: это геометрический ум и ум, который можно назвать тонким.

Первый рассматривает предмет по порядку с разных сторон, обводя его медленным взором. Последний же обладает гибкостью мысли, позволяющей ему видеть сразу многие привлекательные черты любимого человека. Взор его проникает в самое сердце, по малейшим движениям он угадывает, что делается в душе.

Когда человек одарен и тем, и другим умом, сколько наслаждения доставляет ему любовь! Ведь он наделен не только силой, но и гибкостью ума, которая так необходима для того, чтобы двое могли многое сказать друг другу.

Мы рождаемся с любовью в сердце. Она вступает в свои права по мере совершенствования нашего ума, побуждая нас любить то, что представляется нам прекрасным, даже если нам никогда не говорили, что есть прекрасное. Кто после этого усомнится, что мы предназначены не для чего иного, как для любви?

Бессмысленно скрывать от самих себя: мы любим всегда, и даже когда нам кажется, что мы презрели любовь, она таится в глубине нашего сердца. Без любви мы не можем прожить и минуты.

Человеку тягостно оставаться наедине с собой; между тем он любит – значит, предмет своей любви он должен искать в чем-то другом. Обрести его он может только в прекрасном; а так как он сам – прекраснейшее из всех божьих созданий, надо, чтобы он в себе самом находил образец той красоты, которую он ищет вокруг. Проблески ее при желании заметит в себе каждый. Видя, что внешние предметы либо соответствуют этому образцу, либо расходятся с ним, люди составляют себе идеи прекрасного и безобразного применительно ко всякой вещи.

Но хотя человек ищет, чем заполнить великую пустоту, образовавшуюся, как только он вышел за пределы своего Я, он, однако, не может довольствоваться предметами любого рода. У него слишком большое сердце; нужно по крайней мере, чтобы это было нечто, ему подобное и близкое. И потому красота, на которой он останавливает свой выбор, состоит не только в соответствии, но и в сходстве. Это замыкает ее в пределах различия полов.

Природа столь ярко запечатлела эту истину в нашей душе, что для восприятия такой красоты нам не нужно ни искусства, ни каких-либо познаний; похоже, что в сердце у нас для нее отведено особое место, которое не остается пустым. Мы чувствуем это лучше, чем можем выразить. Не видит этого лишь тот, кто умудряется затемнять свои естественные понятия и пренебрегать ими.

Несмотря на то что общая идея прекрасного неизгладимо запечатлена у нас в глубине души, наши представления о красоте далеко не одинаковы, но виною этому – лишь наши пристрастия. Ибо нам нужна не просто красота – для нас важны еще очень многие обстоятельства, в зависимости от того, к чему мы больше расположены, и потому можно сказать, что каждый создает себе свой, особый, образ красоты, подобие которого он ищет повсюду.

Образ этот часто предопределяют женщины. Безраздельно властвуя над умами мужчин, они дополняют их представление о прекрасном чертами той красоты, какой обладают или какую ценят они сами; так они добавляют к изначальной идее красоты все, что им заблагорассудится. Поэтому бывает век блондинок и век брюнеток, и соответственно тому, как распределяются голоса женщин в пользу тех и других, разделяются и вкусы мужчин.