Детка! Я сломаю тебя! - Михаль Татьяна - Страница 2

После этого в моей жизни появились кабинеты с мягкими стенами, белые халаты и препараты, которые должны были «усмирить буйную фантазию».

Родители смотрели на меня глазами, полными страха и стыда.

Моя идеальная старшая сестра Лера, отличница и красавица, просто перестала со мной разговаривать.

Я была пятном на безупречном фасаде нашей интеллигентной семьи.

«Мы просто хотим, чтобы тебе было лучше, дочка», – говорил папа, глядя куда-то мимо моих плеч.

«Ты просто слишком чувствительная, тебе нужно отдохнуть», – твердила мама, не в силах встретиться со мной взглядом.

Они не понимали.

Они не хотели понимать.

Легче было запереть дочь в психиатрической клинике на месяц, чем поверить, что мир не такой уютный и безопасный, каким они его построили.

Там, в палате с зарешеченным окном, я и научилась.

Научилась сжиматься в комок и глотать крики, когда видения накатывали волной.

Научилась прятать дрожь в руках.

Научилась не говорить о том, что вижу.

Молчание стало моим панцирем.

Когда меня выпустили, дом перестал быть домом.

Я стала призраком, который боялись потревожить.

Мы жили в одной квартире, обедали за одним столом, но между нами выросла стена из страха.

Они боялись моего дара.

А я боялась их страха.

– Большой латте с кленовым сиропом готов! – вернул меня из воспоминаний бариста.

Я схватила свой латте и почти выбежала из кафе, направляясь в единственное место, где находила утешение, в университетскую библиотеку.

Искусство, вот оно моё спасение.

Я поступила на искусствоведение, потому что искусство молчаливо и оно не умирает.

На полотнах Караваджо смерть была прекрасна, оправдана светом и композицией.

Она была метафорой, а не кошмаром, который разрывает тебя изнутри.

Я могла часами смотреть на старые холсты, вдыхая запах пыли и старины, и это был единственный способ убежать от запаха крови и страха, что преследовал меня в реальном мире.

Толкнула тяжёлую дверь библиотеки, и атмосферная тишина обняла меня, как старая подруга.

Здесь пахло знанием и вечностью.

Здесь не было места для сиюминутной агонии.

Я прошла между стеллажами к своему привычному столу в глубине зала, где свет от лампы падал мягким кругом, создавая иллюзию безопасности.

И вот, в тишине, осталась только я.

И знание, которое жгло мне душу.

Какой-то парень на мотоцикле.

Явно не первокурсник.

Но я его раньше не видела, хотя уже отучилась в универе три курса.

Перевёлся?

Скорее всего.

Это парень был с глазами цвета грозового неба и улыбкой, обещавшей адреналин и боль.

Его аура была самой сильной, самой чёрной и самой… живой из всех, что я видела.

В ней была не просто смерть. В ней была ярость. Бунт.

И невероятная, душераздирающая жажда жизни.

Он не был просто очередным обречённым.

Он был штормом, запертым в клетку из плоти и костей.

И я одна знала, когда эта клетка распадётся.

Я закрыла глаза, обхватив горячий стаканчик латте, пытаясь согреть ледяные пальцы.

Но внутри меня всё равно зияла та же ледяная пустота.

Я спасла Мурзика? Нет.

Я спасла того мужчину в парке? Нет.

Я могла спасти бабушку? Нет.

Я спасла хоть кого-то из тех, чью смерть видела? НЕТ.

Что давало мне право думать, что я смогу спасти его?

Этого наглого, прекрасного, обречённого незнакомца с идиотским прозвищем «Шрам».

Но когда я снова зажмурилась, снова почувствовала хруст его костей и вкус его крови на своём языке.

И поняла, что выбора у меня нет.

Я должна помочь ему избежать смерти.

* * *

– ДАНИЛ —

Адреналин – лучший допинг.

Дешёвый, легальный и чертовски эффективный.

Он не стирает память, нет.

Он просто на несколько минут заглушает вой в твоей голове, пока ты летишь навстречу асфальту на своём железном коне, надеясь, что в этот раз тебе хватит смелости не свернуть.

Мой железный друг рычал подо мной, послушный и смертоносный.

Я только что заставил пару десятков человек замереть.

Их восторг был таким же дешёвым, как и мой кайф.

Они видели только картинку: крутой парень, крутой байк, крутой трюк.

Они не видели расчётов, напряжения каждой мышцы, холодной ясности ума, которая единственная и держала меня в седле.

Я сорвал шлем, вдохнул воздух, пахнущий бензином и их обожанием.

Пустота. Всё та же блядская пустота.

Даже когда Игорь хлопнул меня по плечу, а Сергей крикнул что я без башни, я чувствовал лишь привычную тяжесть за рёбрами.

А потом я увидел ЕЁ.

Девчонка стояла в стороне, будто боялась испачкаться.

В руках у неё папка, прижатая к груди, как щит.

И глаза… Боже, эти глаза.

Огромные, синие, даже бирюзовые, как озеро, в котором тонут.

Но она была не в восторге.

Она была в ужасе.

В том самом, животном, настоящем ужасе, который я видел лишь однажды, в зеркале, в ту ночь.

Наши взгляды встретились на секунду.

Она не покраснела, не отвела взгляд, как делают все.

Она побледнела ещё сильнее.

Потом она развернулась и почти побежала, словно от чумы.

– Чего уставилась? – прошептал я себе под нос.

Этот её взгляд въелся в мозг, как ржавая игла.

Я попытался его стереть, слушал дурацкий смех Игоря.

Бесполезно.

Она смотрела на меня не с испугом.

Её взгляд был… глубже. Пробирающим до костей.

В её нереальных, до неприличия чистых глазах, я увидел не просто страх.

Она как будто с первого взгляда прочла всю мою грязную биографию, напечатанную на внутренней стороне черепа.

Как будто она видела и пепел, и крики, и мою душу.

И её вердикт был тем же, что и у всех: виновен.

Этот взгляд был хуже, чем у моей мачехи.

Хуже, чем молчаливое разочарование в глазах отца.

Потому что он был от незнакомки.

От кого-то, кто не должен был знать.

А она будто знала.

Чёрт возьми, я был в этом уверен.

Гнев поднялся во мне горячей, едкой волной.

Он залил всё внутри – и пустоту, и привычное оцепенение.

Он был почти приятен, этот гнев.

Животворящий.

Потому что это была единственная эмоция, которую я ещё мог чувствовать по-настоящему.

Её взгляд не выходил из головы, даже когда мы всей толпой ввалились в кофейню, даже когда какая-то рыжая цыпочка с искусственными ресницами пыталась ко мне прилипнуть.

Я отшил её.

Мои руки сами собой легли на холодную столешницу, демонстрируя, что садиться рядом не позволю.

Руки, которые все так жаждали потрогать.

Руки, покрытые татуировками. Птица Феникс, восстающая из пепла. Череп. Геометрические узоры.

Искусная работа, дорогая.

Лучший мастер города трудился.

А под ними – стянутая ожогами кожа.

И сегодня я снова вспомнил.

Отец и мачеха были на празднике у друзей.

А я, как последний урод, заснул с сигаретой в руке.

Проснулся от запаха дыма и крика младшей сестры.

Огонь был повсюду.

Дверь в её комнату вышиб ударом плеча.

Дым, едкий и чёрный, выедающий глаза, заполнил лёгкие.

Я не вытащил её.

У её кровати рухнул сам, наглотавшись этого адского смрада.

Очнулся уже в больнице.

Первое, что увидел – это лицо отца.

Серое, разбитое.

А потом голос мачехи, холодный, как лёд:

– Убийца. Ты – убийца. Ты убил мою дочь!

Отец, наверное, простил.

Купил мне шикарную клетку в небоскрёбе с панорамными окнами, откуда виден весь город.

Он платит за всё: за мою учёбу, на которую я забиваю, за байки и мои выходки.

Он платит молча, потому что слова закончились в ту ночь.

Я его живое напоминание о том, что он потерял.

И он не знает, что со мной делать.

Он меня ненавидит, и он меня любит. Я его сын, его кровь и плоть. Плод первой любви.