Подарок для Императора (СИ) - Михайлова Алиша - Страница 12

Холодок пробежал по спине, сменив недавний жар. Он вновь напомнил, кто держит все карты и диктует правила. Но я не отступила, впившись взглядом в его глаза.

— Запомнила. А ты запомни: поиски начинаются сегодня. Не завтра. Сегодня. Прямо сейчас, как только я выйду из этой комнаты. Я хочу к вечеру имена магов и план действий.

Он выдержал паузу, вглядываясь в моё лицо, будто выискивая следы блефа. Не нашёл.

— Сегодня, — твёрдо согласился он, и в голосе зазвучала металлическая нота. Затем, не повышая голоса и не меняя позы, чётко, словно на поле боя, бросил в сторону двери, — Виктор. Войди.

Дверь тут же распахнулась, словно по мановению волшебной палочки.

В проёме возник тот самый мужчина — с лицом, гладким и холёным, как отполированный агат, и золотой цепью хищного зверя, обвившей бархатный камзол. Он вошёл с бесшумной уверенностью кошки, ступающей по собственным владениям. Его походка была отточенной, лишённой суеты: каждый шаг точно отмерял расстояние, будто даже воздух в его присутствии обязан был расступаться по рангу.

Холодные серые глаза — цвета зимнего неба перед бураном — мгновенно нашли меня, пригвоздив к креслу. В них вспыхнуло не просто презрение, а глубинное, ледяное отторжение ко всему, что я олицетворяла: хаос, непредсказуемость, вызов его безупречному порядку. Он склонил голову ровно на столько, сколько требовал этикет — ни больше, ни меньше.

— Ваше Величество.

Голос был ровным, металлическим, лишённым тембра. Идеальный инструмент для передачи приказов и не более того.

Аррион не повернул головы, не изменил позы. Он говорил в пространство, зная: его услышат.

— Виктор, командор императорской гвардии. Это Юлия. С сегодняшнего дня — мой личный телохранитель с особым статусом.

Пауза повисла в воздухе густая и тяжёлая, как свинцовое покрывало. Я заметила, как спина Виктора, прямая как штык, стала ещё прямее — если это вообще было возможно.

— Она получает апартаменты в Северной башне, смежные с моими, — продолжил Аррион,— В её распоряжение поступает служанка Лира из покоев Надежды. Обеспечь пошив одежды по её… собственным эскизам. Проинформируй личный состав. Она действует от моего имени.

Лицо Виктора оставалось каменной маской, высеченной из одного куска гранита. Но под гладкой кожей начала пульсировать тонкая, как лезвие бритвы, мышца на его челюсти. Его пальцы, до этого спокойно сложенные за спиной в ожидательной позе, непроизвольно сжались. Я заметила, как указательный палец правой руки дрогнул и совершил короткое, едва уловимое движение — от виска вниз, к краю подбородка, словно смахивая невидимую соринку или поправляя воображаемую прядь. Жест был мгновенным, нервным, и тут же рука замерла, снова вцепившись в запястье левой.

— Северная башня? — повторил он, и в его ровном голосе впервые пробилась трещинка — тонюсенькая ниточка, в которой могло таиться изумление или кипящая ярость. — Рядом с вашими покоями? Ваше Величество, безопасность протокола… Это беспрецедентно. Никто, кроме вашей личной прислуги и высшего командования…

— Протокол, — перебил Аррион, и его голос стал таким же ледяным и острым, как клинок, выходящий из ножен, — Теперь включает её. Исполнить. Это не обсуждение.

Виктор замолчал. Молчание налилось тяжестью, наполнилось тысячей несказанных аргументов, застывших у него в горле. Его взгляд, неподвижный, острый, как шило, снова устремился на меня. Теперь в нём не было ни презрения, ни отторжения. Лишь холодный, безличный расчёт палача, уже отмеривающего верёвку для будущей виселицы.

«Ты не просто не продержишься и дня, — говорили эти глаза. — Я позабочусь, чтобы ты не продержалась и часа».

— Личный телохранитель, — повторил он наконец с мёртвой, механической интонацией, будто зачитывал некролог. — Понятно. Будет исполнено.

Он слегка развернул корпус в мою сторону, и серые глаза, лишённые всякой теплоты, упали на меня, словно на образец неопознанного, но потенциально опасного мусора.

— Какая подготовка? Владение каким оружием? Знание протоколов безопасности и дворцовых уставов?

Это был не вопрос — выстрел холостым патроном в упор, проверка на прочность.

Я медленно поднялась из‑за стола. Шелк алого платья зашуршал, нарушая гробовую тишину. Подойдя к нему, остановилась на расстоянии вытянутой руки — достаточно близко, чтобы разглядеть мельчайшие детали его безупречного, ненавистного лица, и достаточно далеко, чтобы успеть среагировать, если он вдруг бросится. Протянула руку. Жест чуждый, грубый, провокационный в мире полупоклонов и церемонных кивков.

— Моя подготовка, — произнесла я чётко, глядя в эти ледяные глаза, — Заключается в том, что я жива после вчерашнего ночного визита ваших «невидимых» гостей. Которых ваши протоколы, стражи и магические барьеры благополучно пропустили прямо в мою спальню. Оружие — кулаки, ноги, голова и всё, что плохо лежит и имеет хоть какой‑то вес. Протоколы и уставы…, — уголок рта дрогнул в чём‑то, что должно было сойти за улыбку, но не стало ею, — ..…Выучим. По ходу дела. Начинаем сотрудничество, командор?

Он замер. Взгляд скользнул по моей протянутой руке, задержавшись на сбитых, перевязанных костяшках, затем вернулся к лицу. Всё в нём кричало о брезгливости. Но приказ есть приказ.

Медленно, с преувеличенной, почти театральной чопорностью, Виктор поднял руку — ухоженную, с длинными пальцами аристократа, но с мозолями от оружия у основания ладони — и пожал мою.

Его хватка была безупречно вежливой, холодной и сухой. Я ответила тем же. Но в последний момент, прежде чем он успел одёрнуть руку, сжала чуть крепче — не со всей силой, но достаточно, чтобы он почувствовал стальные сухожилия, железную хватку, непривычную для женщины, и чтобы кости его пальцев хрустнули под давлением, издав тихий, отчётливый звук.

Он не дрогнул. Не моргнул. Даже дыхание не участилось. Но глаза сузились до двух ледяных щелочек, и в их глубине, за маской профессиональной холодности, на миг вспыхнула такая чистая, неразбавленная, первозданная ненависть, что мне стало физически холодно, будто в комнату ворвался зимний ветер. Мужчина резко одёрнул руку, спрятав её за спину.

— Впечатляюще, — произнёс он.

Аррион наблюдал за этой немой пантомимой, откинувшись в кресле. Его лицо оставалось невозмутимой, отполированной маской власти — ни тени волнения, ни намёка на прорвавшееся чувство. Но в глубине карих глаз, куда не проникал солнечный свет из окна, что‑то мерцало.

Я уловила мимолетную искру — не удовлетворение, а острый, живой интерес, с каким смотрят на тлеющий фитиль бомбы. Он не просто следил — он впитывал каждую деталь: напряжённую позу Виктора, мой едва заметный нервный жест.

Он сам бросил вызов нам обоим, столкнул лбами два чуждых мира — и теперь наблюдал с едва скрываемым, почти бесчестным азартом, ожидая, кто одержит верх. Его завораживала сама неопределённость: взорвётся ли всё в следующий миг или, напротив, высечет искру, из которой разгорится нечто новое. И, похоже, любой исход его устраивал — ведь в обоих случаях он оставался главным зрителем грандиозного спектакля, который сам же и устроил.