Я тебя соберу - Фокс Лайза - Страница 3

Помотав головой, я постарался взять себя в руки. Снова стать профессиональным роботом. Отстраниться от чувств. Собрать из кусочков то, что составляло моего пациента.

– На что Семён жаловался в самом начале, до того как ему начали вводить лекарственные средства?

И снова Она. Люда.

Не воспоминания студенческого прошлого. Не фантазия одинокого настоящего. Реальность. Женщина из плоти и крови. Без макияжа, причёски и желания произвести впечатление.

И это рушило мой привычный мир, словно он состоял не из бетонных основ уверенности, а из картона. Она не была стандартной красавицей с обложки журнала. Но прожигала своим взглядом до костей.

Не абстрактная любимая из прошлого, а плоть, кровь, дыхание. Она стала старше. Не повзрослела, а, словно выносила тяжёлое бремя. Да Винчи говорил, что любит лица стариков. По их морщинам, как по картам, можно пройти по дорогам их жизни.

Жизнь Люды нельзя было назвать лёгкой. На лбу и в уголках глаз легли лучики морщин. Не от смеха, а от постоянного напряжения. Губы сжаты в тонкую, белую ниточку.

– Его перекладывали при вас? Как была испачкана одежда?

Она посмотрела на меня, как на сумасшедшего.

– А какая разница? Одежду мы другую купим, не в ней дело. Давайте разбираться со здоровьем моего сына!

В её голосе была досада. Она раздражалась. Злилась на то, что её ребёнку достался такой недогадливый врач. Это ранило. Сильно.

– Именно этим я и занимаюсь, Людмила Павловна. Одежда может сообщить дополнительные сведения. Боль может быть локализована там, где сильнее повреждения тканей или просто быстрее сформировалась очаг доминанты в мозге. Вы это, как коллега, должны понимать.

На её лице появилось удивление.

– Я не врач.

Она тогда бросила и потом не стала учиться?

– Да? Значит, я неверно понял коллег. Тогда просто назовите те места на одежде, которые были загрязнены во время падения.

– Левый рукав. – Она задумалась. – Да, ближе к кисти было большое мокрое пятно.

– Шапка?

Она пожала острыми плечиками в голубом свитере. Без куртки она стала ещё тоньше и ранимее. А ещё привлекательнее.

– Шапки не было. Наверное, осталась на дороге.

– Я вас понял.

Схватив телефон, набрал медсестре сообщение: «Добавьте снимок головы и левого предплечья». Лена ответила: «Ок».

– Людмила Павловна, есть ли у Семёна аллергия?

– Нет.

– Непереносимость лекарственных средств? Реакция на прививки, анестетики при лечении зубов?

– Нет.

– Может быть, пищевая аллергия? Пятна после клубники или цитрусовых?

– Нет.

– Хронические заболевания?

– Отит. Двусторонний, хронический. Лечим каждый год. Этой зимой пока не болел.

Она так растерянно это сказала, словно искала отит, а он куда-то запропастился. И лицо при этом стало не уставшим или сердитым, а удивлённым. Как много лет назад.

Мои губы сами собой растянулись в улыбке.

– Чему вы радуетесь? – рассердилась Людмила. – Тому, что у ребёнка отит?

– Нет. Разумеется, я был бы счастлив, чтобы он был здоров, и вы оба находились сейчас дома. Но если мы имеем дело с клиническим случаем, я удовлетворён, что мы сумели найти проблему, которая может повлиять на течение основного заболевания.

Она мне не верила. Хмурилась, кусала губы, которые я так ни разу и не поцеловал. Теребила ремешок сумки, словно решая, открывать или нет.

– Это чёрт знает что, а не больница! Мы уже здесь час торчим, но ни диагноза, ни прогноза нет! И вы улыбаетесь, услышав про отит Сёмы! Чёрт знает что!

– Меня зовут Борис Леонидович.

– Я поняла! Мне не надо повторять, я хорошо запоминаю! – Она резко встала на ноги. Схватила сумку и с решительным видом повесила её на плечо. – Знаете, всё-таки давайте я поговорю с заведующим отделением. Меня всё это беспокоит! Чёрт знает что, а не больница!

По моей душе полоснуло острым лезвием. Нет, мне не было обидно, что Люда не увидела во мне профессионала. Она мать и сейчас требовала помощи не меньше, чем травмированный сын.

Но вот то, что она меня не узнала, прошибло насквозь. Лишило чего-то важного. Надежды на то, что прошлое было реальным. Что в нём было что-то важное: она, я, мы.

И это было больнее всего остального.

Она. Меня. Не узнала.

Она. Меня. Не помнила.

Заведующий отделением травматологии был на операции. Ну, или мне так сказали. Поэтому я схватила сумочку и двинулась в административное крыло. Думали отступлюсь? Не на ту напали!

Кабинет заместителя главного врача по медицинской части Кирилла Викторовича Вестовогопах не антисептиком, а дорогим кофе и бессонными ночами. На его столе, кроме компьютера, был ворох папок с документами и распечатанных листов.

Я сидела на стуле с высокой спинкой перед массивным столом, чувствуя себя попрошайкой. Колкие светлые глаза начмеда под ёжиком седых волос, заставляли меня внутренне сжиматься. Этот человек не терпел истерик.

– Вы недовольны врачом? – переспросил он, отложив папку.

– Я требую его заменить. Моему сыну дали не врача, а качка какого-то! Он даже говорить нормально не может, заикается!

Вестовой медленно откинулся в кресле, сложил пальцы домиком. На его лице появилось не раздражение, а неподдельное удивление.

– Людмила Павловна, вы меня озадачили. Обычно у меня в кабинете женщины рыдают с противоположной просьбой: «отдайте моего ребёнка только Акимову». Умоляют, угрожают жалобами. А вы… – он развёл руками.

– Я не «женщина», – выпалила я, дрожащим от ярости голосом. – Я мать. И я вижу, кто стоит у операционного стола моего сына. Спортсмен, а не хирург!

В этот момент на столе тихо завибрировал телефон. Начмед бегло взглянул на экран, и его брови поползли вверх. Он посмотрел на меня, потом снова на сообщение.

– К слову о вашем травматологе. Борис Леонидович только что запросил моё присутствие на консилиуме по клинической ситуации вашего ребёнка.

Сердце ёкнуло. Консилиум? Значит, всё очень серьёзно. Значит, есть риск остаться инвалидом, а врач и правда ничего не понимает и зовёт на помощь!

– Видите? – зашептала я, чувствуя, как горлу подкатил ком. – Он сам не справляется! Он некомпетентен!

– Людмила Павловна, – голос начмеда стал тише, но в нём появилась стальной напор. – Я попрошу вас прекратить огульно обвинять лучшего травматолога больницы. У дураков и профанов вопросов не бывает. Они всегда всё знают. Консилиум – это не признание слабости. Это высшая форма ответственности. Его созывают грамотные, лучшие в своём деле. Те, кто понимает границы своей компетентности и хочет вооружиться опытом других лучших. И всё это, чтобы добиться идеального результата. – Он навалился на стол сцепленными в замок руками. – Вы что думаете? Кто-то хочет собирать консилиум? С полной ответственностью говорю, что – нет! Никому не хочется возиться. Сделал, как умеет, и с глаз долой. Но Акимов взял на себя труд, проконсультировать вашего ребёнка коллегиально. За всю мою карьеру Акимов просил о консилиуме считаные разы. И никогда этот коллективный разбор ситуации не был лишним. Потому что каждый профессионал видит только своё. Меня, например, Акимов зовёт не как руководителя, а как сосудистого хирурга.

Его слова врезались в мозг холодными иглами. Но где-то в глубине, под рёбрами меня раздирал страх. Он кричал: «ВРАНЬЁ! Все они заодно!».

В голове шумело. Я видела в приёмном покое груду мышц, которая не ответила мне ни на один вопрос. И вспомнила отца. Врачи говорили: «У вас лучший невролог». А через год: «Почему вы раньше не обратились?».

Тогда я была глупой и наивной. А ещё, я была дочерью, у которой не было прав. Мама умерла раньше, а больше ходить с отцом по больницам было некому. Но то, что его плохо лечат, я поняла слишком поздно.

Я уже один раз в жизни поверила людям в белых халатах. И они убивали моего отца по миллиметру, десять лет подряд. Сына я им не отдам. Ни за что! Он – единственное, что у меня осталось в жизни!