Оторва. Книга седьмая (СИ) - "Ортензия" - Страница 3

И вдруг все затихли. Занавеска одёрнулась, показав на мгновение келью бортпроводниц, и в салон шагнул пилот. Я его узнала. Это был один из тех четырёх, одетых в лётную форму, который, когда мы шли по аэродрому к самолёту, больше всех разговаривал и жестикулировал руками. С самого начала он показался мне каким-то нервным. Оказалось, не показалось. Учитывая, что пилот у нас был только один, стало быть, этот гаврик и был нашим угонщиком. И что ему не хватало? Зарплата маленькая? Так, вроде, у лётного состава она всегда была приличной. На еврея не был похож и миллион баксов срубить у Советского Союза не пытался. Тогда что?

Он шагнул вперёд, и они с сотрудником безопасности оказались в каких-то трёх метрах друг от друга. Скользнул взглядом по салону, и я увидела его глаза.

Ещё в далёком детстве я умела распознавать взгляды других людей. Это позволяло мне избегать встречи с хулиганами и неприятностями. Крайне неприятные ощущения — увидеть подобные глаза. Они не умеют хитрить и скрывать свои дурные намерения.

Но определить каждого человека по взгляду: хороший он или мерзавец — это всё ж таки миф. Я знала очень много плохих парней, чьи глаза мне никогда ничего не говорили. Поэтому и считала это совершенно бесполезным, хоть и распространённым убеждением. В действительности среди социопатов попадаются умные и харизматичные люди, поэтому лучше всего обращать внимание, как этот человек копирует ваши жесты. А судить по глазам — плохая идея. Они лишь отвлекают, создавая чувство дискомфорта.

Вот и меня отвлекли, словно выплеснув всю свою злобу на пассажиров. Глаза, совершенно лишённые нормальных человеческих эмоций и эмпатии. Как будто я смотрела в две огромные чёрные дыры. Это не объяснить, но можно понять, если увидеть. Мёртвые глаза. Они встречаются у людей с чертами личности тёмной триады. В них есть что-то страшное, зловещее и угрожающее. Они словно говорят: «Я тебя убью, и твоё тело закопаю». Бездушный взгляд потенциального убийцы. Такой скрыть невозможно, как ни старайся. Даже улыбка, которая появилась у него на лице, излучала негативную энергию.

Настоящий абьюзер.

Когда-то преподаватель филологии сказал мне, что у меня очень проницательные глаза, и я когда-нибудь смогу одним взглядом распознать душу человека.

Уже стала забывать об этом предсказании, но, внезапно столкнувшись взглядом с угонщиком, вдруг поняла: «Это время наступило».

Как активация третьего глаза. И всё увидела.

В его чёрных мёртвых глазах была смерть. Он не собирался лететь в Стокгольм, он собирался угробить этот самолёт со всеми нами вместе. Для меня это было как ещё один виток, а вот для людей, находящихся в самолёте, — нечто другое. Они явно не хотели умирать из-за какого-то шизофреника. Вот только то, что он собирался сделать, знала я одна.

Но пока я размышляла, с какой стороны подойти к этому делу, мент, уже приняв решение, выдернул из борсетки свой пистолет и, удерживая его двумя руками, направил на угонщика громко рявкнув на весь салон:

— Стоять! Руки вверх, чтобы я их видел! Выполнять немедленно.

Не самое правильное решение.

Не знаю, как остальным, но мне показалось, что этот безопасник сейчас сделает предупредительный выстрел в воздух, а так как мы находились в замкнутом пространстве, протаранит пулей какой-нибудь жизненно важный орган самолёта. Были прецеденты.

На лице лётчика-террориста появилась улыбка гиены. Он не стал поднимать руки вверх, а сложил их на груди и насмешливо произнёс:

— Впереди грозовой фронт. Минут через десять начнётся турбулентность. Знаешь, что такое столкновение воздушных масс разной температуры? Автопилот здесь бесполезен, и если я не буду сидеть за штурвалом, мы все умрём. Я готов к этому, а пассажиры? Ты их спросил? Они согласны?

Вот вам и безопасность линий! Мент словно и не услышал, что ему сказал пилот, а наоборот, ещё громче заорал, зациклившись на одной фразе:

— Руки подними, чтобы я их видел!

В салоне наступила мёртвая тишина, даже было слышно жужжание какой-то мухи-безбилетницы.

Я прикрыла глаза, выдохнула и медленно поднялась на ноги.

Подняться мне не дали. Хотя я ухватилась за впереди стоящее кресло, обе женщины, вцепившись мне в руки, дёрнули назад с такой силой, что я мгновенно оказалась на своём сиденье.

— Куда? — спросили одновременно. Даже не спросили, а громко зашипели мне в уши, как два суслика.

Так показалось. Во всяком случае, ни одна змея не в состоянии шипеть так же громко, как этот зверёк.

— В уборную, — я глянула на Наталью Валерьевну, оглянулась на Екатерину Тихоновну.

Обе смотрели на меня стеклянными глазами, и я решила напомнить:

— Забыли? У меня с мочевым непорядок. В аэропорту из-за этого бегала раз десять. — Заметив, что взгляды у обеих не изменились, добавила: — Эм, жо.

Ну а что. Вдруг они не поняли, что такое уборная, и решили, что я собралась с веником салон прибрать, ну или хотя бы коврик подмести, поэтому и вылупились на меня как на нездоровую. Я ведь свою медаль тоже в подобном ракурсе разглядывала, прочитав надпись о наведении порядка.

— Да ты тридцать раз туда бегала, — возмутилась Наталья Валерьевна.

Считала она, что ли, мои походы в туалет? Или в блокнотик записывала? Но главное, что помнила. Про то, что я тупо хотела водочку пивом полирнуть, ей ведь и в голову прийти не могло, в силу моего возраста, а значит, должна была быть уверена: пучило мне мочевой. Гиперактивность детрузора, как минимум, если знала, что это такое. Хотя, возможно, она мою беготню причислила просто к возрастным изменениям и не обратила внимания. Ну так хоть сейчас должна была подумать над этим, а не упираться как барашка в новые ворота.

Была у меня подружка в прошлой жизни. Мартой звали. Однажды собрались на посиделки к приятелю на дачу, который приходился сыном одного видного деятеля. Рядом с камином отдохнуть, в сауне попариться, в бассейне поплескаться. Дрова трещат, виски и прочее. Тем более на улице мело вовсю, хоть и март наступил. Словно бабка Евдоха ковры и перины свои выбивала как в последний раз, и морозец под десять градусов.

Так дура-Марта примчалась в юбочке, из которой задница торчала, и в тонких колготках. Совсем сбрендила. Знала же, что будет всего три особи мужского пола, и те со своими жёнами, к тому же мы не трахаться ехали, а оторваться за рюмкой. А уж если невтерпёж было хоть перед кем покрасоваться, купила бы себе новый купальник, у которого вместо трусиков только шнурки, а вместо бюстгальтера — полосочки не шире сантиметра, и вполне соблазнительно смотрелась в бассейне. А то она как в дом вошла, мне рядом с камином холодно стало, глядя на неё. И вроде на морозе недолго пробыла, но ей хватило. Не меньше двух недель, как заводная, каждые пять минут в уборную бегала, словно на работу.

Июнь, конечно, с мартом не сравнить, но мало ли? Я в море несколько часов бултыхалась, а до этого мокрой в пещере мёрзла. Знала ведь об этом Наталья Валерьевна. Интересовалась, всё ли в порядке по-женски. Вот тогда было всё в ажуре, а сейчас, может, и догнало. Вот и подумала бы: мозги ей ведь для чего-то даны.

— А я вам о чём? — поддакнула я. — И терпеть невмоготу. Не мужик, чтобы в бутылку писать незаметно под юбочкой. Мне как минимум ведёрко требуется.

И что я не так сказала, что обе заерзали в своих креслах? Как будто и им невмоготу стало. Коленки свели вместе, словно демонстрируя, как терпеть нужно. Я и сама это знала, но только в туалет мне вовсе не хотелось. К тому же ситуация развивалась по неправильному сценарию, и Наталья Валерьевна должна была это понимать, если, конечно, работала под эгидой Михаила не только в рамках психоаналитика.

— Потерпи, сейчас проблему устранят, и сможешь пойти, — сказала Екатерина Тихоновна негромко, но с нажимом, и обе ещё сильнее вцепились мне в руки.

Проблему устранят? Это каким, интересно, образом? Скорее, усилят.

Я глянула вперёд, потому как, пока мы перешептывались, события начали стремительно разворачиваться совсем в плохую сторону.