Развод. Я (не) буду твоей (СИ) - Ван Наталья - Страница 7

— Мне жаль, что тебе пришлось это пережить, — выдыхаю я, и мой собственный голос звучит чужим и надтреснутым. — Эти оскорбления... эта пощечина... Я... я не знала, что мама способна на такое.

Он медленно поворачивается ко мне всем корпусом. Алая отметина на его щеке кажется осуждающим клеймом, шрамом, оставленным не на его коже, а на чем-то гораздо более хрупком, на тех призрачных нитях, что еще связывали меня с моей семьей.

— Ты... ты ненавидишь меня сейчас за то, что я позволил себе сорваться на них? На твоих родителей. За то, что высказал им все, что думал? — его вопросы повисают в воздухе, тихие и осторожные, будто он боится спугнуть мой ответ.

Я снова качаю головой, на сей раз более решительно. Ненависть слишком простое чувство. Слишком яркое. То, что я ощущаю, сложнее, мутнее. Это осадок стыда, горечи и болезненного прозрения за собственных родителей.

— Нет, — шепчу я. — Но я... я вижу. Наконец-то вижу. И понимаю кое-что. Ты... ты никогда не говорил со мной об этом. О том, как я... о том, что я не доверяю мужчинам. О том, как я всегда жду подвоха. Ты никогда не упрекал меня за это. Ни разу. Ни взглядом, ни словом ты не давал мне понять, что видишь мои страхи и сомнения.

Он мягко, почти невесомо высвобождает свою руку из моей. Его пальцы, теплые и твердые, поднимаются к моему лицу, медленно, давая мне время отстраниться, но я не отстраняюсь. Его большой палец осторожно скользит по моей щеке, отводя выбившуюся прядь волос за ухо. Этот простой, интимный жест заставляет что-то сжаться глубоко внутри.

— Осуждать тебя? Говорить о том, с чем тебе и так сложно бороться? — он произносит это с легким недоумением, будто это лишено всякого смысла. — За что, Карин? За то, что ты, как ребенок, научившийся ходить по шаткому полу, инстинктивно ищешь опору там, где ее нет? За то, что единственная модель отношений, которую ты видела перед собой годами, была построена на песке предательства и молчаливого согласия?

Его слова, тихие и размеренные, бьют прямо в цель, в самую сердцевину той боли, о которой я сама боялась думать. Он не обвиняет. Он объясняет. И в этом объяснении бездонное, почти невыносимое сострадание.

— Это не ты не доверяешь, — продолжает он, пока его глаза неотрывно удерживают мой взгляд. — Это не твое “я”. Это тот фундамент, который заложил в тебя твой отец. Ты смотрела на эту... на эту пародию семьи и подсознательно приняла ее за норму. Ты видела, как любовь и уважение заменяются удобством и ритуалами, и решила, что так и должно быть. Именно поэтому мы так долго шли к нашему дню. К свадьбе. Каждый твой шаг ко мне был победой над тем призраком, что сидел в тебе и шептал: “Не верь. Все мужчины одинаковы. Он тебя предаст”.

Слезы, которые я так яростно сдерживала, наконец, подступают, горячие и соленые. Они не льются потоком, а просто застилают глаза, делая его образ расплывчатым.

— И именно поэтому ты страдаешь сейчас. Поэтому тебе сложно. Перед тобой на одну чашу весов встала твоя родная сестра, которой ты доверяла всю свою жизнь, а на вторую я. Мужчина, в котором ты так долго сомневалась из-за своих родителей. И я не осуждаю тебя за то, что ты мечешься между нами. Потому что понимаю, насколько тебе сейчас тяжело, — его голос становится еще тише, почти шепотом, полным такой пронзительной нежности, что мне хочется закричать. — Внутри тебя воюют два солдата, Карина. Твое сердце, которое знает меня, которое чувствует правду. И твой разум, который заточен под другую, уродливую реальность. Ты не можешь просто взять и вычеркнуть то, что было твоей правдой почти всю жизнь. Эти паттерны... эти нейронные дорожки, протоптанные годами наблюдений... они и есть причина той бури, что бушует в тебе сейчас. И я…, — он делает паузу, и в его глазах я вижу невероятную, всепоглощающую ясность, — я не виню тебя за это. Ни на секунду. Ни на одну проклятую секунду.

В его словах нет ни капли упрека. Только понимание. Глубокая, травмирующая эмпатия, которая раскалывает мою защиту на тысячи острых осколков и обнажает незаживающую рану. Я чувствую, как что-то внутри меня ломается, тает под теплом его взгляда.

И в этот самый момент, когда я готова либо рухнуть на колени, либо броситься ему в объятия, на диване резко и бесцеремонно вибрирует мой телефон, издавая пронзительный, требовательный писк.

Звук кажется неестественно громким в наступившей тишине. Я вздрагиваю, разрывая этот хрупкий, исцеляющий контакт. Он замирает, и все его тело мгновенно напрягается, взгляд становится острым, настороженным, как у зверя, учуявшего опасность.

Словно в замедленной съемке, я подхожу к дивану и поднимаю телефон. Экран светится, и на нем словно приговор горит имя: “Любимая сестренка”. В горле встает ком.

Я проглатываю его и читаю сообщение вслух. Мой голос ровный, почти бесстрастный, но внутри все сжимается в тугой, болезненный узел.

“Карина, родная, я только что узнала, что родители были у вас дома. Боже, мне так жаль, что ты оказалась в центре этого урагана из-за меня. Нам нужно срочно встретиться. Лично. Без лишних глаз и ушей. Нам нужно все обсудить. Я должна тебе еще кое-что объяснить и показать. Пожалуйста”.

— Прости, — говорю я, поднимая на него глаза и встречая его тяжелый, изучающий взгляд. — Но я... я должна разобраться во всем этом. Дойти до самой сути. Лично. Глаза в глаза.

Он делает шаг ко мне, его лицо становится жестким.

— Я пойду с тобой, — заявляет он, и в его тоне слышится не предложение, а решение. — Она не сможет врать и вертеть тобой, пока я буду рядом. Она не посмеет.

— Нет, — мой ответ вырывается быстрее, чем я успеваю его обдумать, но он звучит удивительно твердо, оставляя место для сомнений. — Это моя сестра, Женя. Моя кровь. И этот выбор, верить ей или нет, простить или оттолкнуть — он мой. Моя ответственность. Я не могу... я не хочу прятаться за твоей спиной. Не в этом. Не сейчас.

Он замирает, его глаза впиваются в меня, сканируя, ища слабину, неуверенность. Я вижу, как в его взгляде борются тревога, желание защитить и... уважение. Чистое, безоговорочное уважение к моему решению.

— Хорошо, — наконец выдыхает он, и его плечи слегка опускаются, будто с них сняли невидимый груз. — Но ты берешь машину. И твой телефон, — он указывает на аппарат в моей руке, — он всегда должен быть на связи. Ты отвечаешь на мои сообщения. Сразу. Это не обсуждается.

Я киваю, понимая, что это не проявление тотального контроля. Это его единственный возможный в этой ситуации способ заботы. Его способ быть рядом, протянуть руку через ту пропасть, в которую я сейчас добровольно шагаю.

— Я буду ждать, — его слова летят мне вслед. Просто. Твердо. Без пафоса и лишних эмоций. Как клятва. Как обещание, которое не может быть нарушено.

Я открываю входную дверь и выхожу на лестничную площадку. Холодный воздух бьет в лицо, заставляя вздрогнуть. Но внутри, сквозь леденящий ужас и путаницу мыслей, пробивается странное, четкое чувство решимости. Я должна посмотреть ей в глаза.

Услышать не только слова, но и отзвук правды или лжи в ее голосе. Я должна отделить зерна от плевел, какой бы горькой и неприглядной ни оказалась итоговая правда. И я сделаю это сама. Потому что только так я смогу собрать обратно осколки своего мира. Или окончательно похоронить его.

Карина

Дорога до кафе пролетает в тумане. Я сжимаю руль так, что пальцы затекают, но внутри царит странное, ледяное спокойствие. Мысли, которые раньше метались, как перепуганные птицы, теперь выстроились в четкую, неумолимую линию.

Он не мог. Эта простая, ясная мысль звучит в такт работе двигателя. Он не мог так поступить. Я вспоминаю его глаза, когда он смотрел на скриншоты. И в них читалась не вина. Не страх разоблачения. А шок. И ярость. Чистая, незамутненная ярость от того, что его в чем-то подобном обвиняют.

Кафе оказывается невзрачным, затерянным на окраине улицы. Это странно. София всегда тянулась к блеску, к дорогим интерьерам, к тому, чтобы быть на виду.