Развод. Я (не) буду твоей (СИ) - Ван Наталья - Страница 11

— МЕЖДУ НАМИ НИЧЕГО НЕ БЫЛО! — я ору и шагаю к ней. Инстинкт берет верх. Моя рука сама взлетает и хватает её за горло. Я не сжимаю. Я держу. Контролирую себя из последних сил, чувствуя, как под пальцами бьется ее пульс. Она не отстраняется. Ее улыбка становится только шире и отвратительнее.

— И как ты ей это докажешь? — шепчет она почти беззвучно. — Ты же понимаешь, что сейчас идёт моя игра. В ней мои правила. И все, что ты можешь сейчас сделать это играть по ним. Мои слова против твоих. И, зная свою сестру, она выберет меня. Она всегда выбирала меня. А потом... потом она будет приходить к нам и нянчить нашего сына, пока ты будешь сходить с ума от того, что потерял её навсегда.

— Зачем тебе это? — я выдыхаю, отпуская ее. Чувство отвращения заливает меня с головой. — Почему ты сделала это на свадьбе?

— Всё просто, Жень. Куда проще, чем вы все себе напридумывали. Так было куда интереснее. Скажи, ведь реакция Карины была просто восхитительна?

— Она твоя сестра. За что ты ее так ненавидишь?

— У меня с ней свои счеты. Я не могла позволить ей быть счастливой, в день вашей свадьбы, — её глаза становятся пустыми, холодными. — Но сейчас, от тебя требуется только развод и наша свадьба. Всего-то. Согласись, это не такая уж и высокая цена за то, чтобы все устаканилось. Чтобы наши родители на вас больше не давили, чтобы Карина перестала нервничать и сходить с ума. Ты же ее любишь, Жень. Так поставь точку. Отпусти ее, чтобы она не мучилась.

— Я на тебе не женюсь. И ты это знаешь.

Я отступаю на шаг, разрывая это отравленное пространство между нами. Насколько надо быть гнусным, извращённым человеком, чтобы сотворить такое с родной сестрой?

— Женя, — она поднимается с дивана, и в её позе, во взгляде читается непоколебимая уверенность хищницы. — Я всегда добиваюсь своего. И лучше тебе развестись с ней по-хорошему. Ты же не хочешь, чтобы я принесла ей запись того, как мы с тобой кувыркаемся в тот день?

Я замираю. Кровь стынет в жилах.

— Что... что ты несёшь? Какая запись?

— Удивлён? Я могу и не такое придумать, — она хмыкает. — Так что подай на развод первым. Давай не будем всё усложнять. Тем более, твоему ребёнку нужен отец. У тебя есть несколько дней, чтобы принять решение. Потом я отправлю ей видео.

Она проходит мимо меня в коридор. Наклоняется, чтобы надеть сапоги. Медленно, демонстративно. Потом выпрямляется и смотрит мне прямо в глаза.

Шок медленно отступает, сменяясь холодной, стальной яростью. Я делаю шаг к ней.

— Послушай меня сюда, — мой голос звучит тихо, но с таким напором, что она невольно отступает на полшага. В ее глазах мелькает тот самый страх, которого я ждал. — Ты не на того напала. Не думай, что сможешь меня шантажировать такой хернёй. Я люблю Карину. И я буду за неё бороться. Даже если на нашем пути встанешь ты. Я с тобой не спал, и я в этом уверен. Так что оставь при себе свои влажные фантазии.

— Женя…, — она подходит ближе, но я вижу как подрагивают ее руки.

В этот момент в замке щелкает ключ. Чётко, громко.

Карина.

Мозг отказывается работать. София действует быстрее. Ее лицо искажается в маске ужаса. Она срывается с места и бросается на меня, вцепляясь в мою шею, царапая кожу.

— Отпусти! Не трогай меня! — она визжит истошным, пронзительным голосом, который не может принадлежать той холодной стерве, которая была секунду назад. — Я приехала, чтобы успокоить сестру! Похотливый кобель! Не смей!

Я отшатываюсь, пытаясь освободиться от ее цепких рук, но она держится мертвой хваткой, продолжая вопить.

Дверь открывается.

Карина стоит на пороге. Она не двигается. Просто стоит и смотрит на эту сцену. На мою попытку оттолкнуть её сестру, на её истерику. Ее лицо абсолютно пустое. Ни шока, ни гнева, ни слез. Пустота. И эта пустота в её глазах страшнее любых криков, любых обвинений. Она всё видит. И, кажется, уже всё для себя решила.

Карина

Сцена, которая открывается передо мной, кажется вырванной из какого-то дешёвого, истеричного сериала. Моя сестра вцепилась в Женю, её пальцы скрючены на его шее, её лицо искажено гримасой, в которой я с первого взгляда читаю не настоящий ужас, а лихорадочный, расчетливый азарт. Она вопит, и её голос режет тишину нашей прихожей:

— Отпусти! Не трогай меня! Я приехала успокоить сестру! Похотливый кобель!

Женя стоит, откинувшись назад, его руки в застывшем жесте отстранения, на лице смесь ярости, отвращения и полнейшей растерянности. Он видит меня. В его глазах вспыхивает сигнал тревоги, мольба, предчувствие новой катастрофы.

Но в этот момент со мной происходит странная вещь. Весь тот комок эмоций, что клокотал во мне с момента свадьбы… вся боль, ревность, страх, недоверие… все внезапно замирает. Не исчезает, но застывает, как лава, и сквозь его раскаленную, но уже твёрдую поверхность пробивается ледяная, кристально чистая ясность. Я вижу картинку перед собой не как участник, а как сторонний наблюдатель. И эта картинка фальшива до тошноты.

Я не хлопаю дверью. Не вскрикиваю. Не бросаюсь ее оттаскивать. Я делаю то, что сделала бы на совещании, увидев неубедительные слайды коллеги. Я молча захлопываю дверь за спиной, снимаю обувь, ставлю ее ровно на свое место на полке. София на секунду замолкает, её вопль обрывается на полуслове. Её взгляд, дикий и неспокойный, обращается ко мне.

Я прохожу мимо них в коридор. Чувствую на себе ее горячий, требовательный взгляд и его напряженный, полный вопросов. Я ставлю сумочку на комод, вешаю куртку. Каждое движение медленное, нарочитое, спокойное. Я даю себе время. Время, чтобы этот холод внутри окреп и закалился в броню.

Потом поворачиваюсь к ним. Нет, к ней. Я смотрю прямо на Софию и делаю это впервые за много лет, не как на сестру, а как на человека, который стоит передо мной и совершает определенные действия. Я вижу на её щеках следы слез, но они не размазаны, они аккуратные, как у актрисы, знающей, когда камера снимает ее крупным планом. Я вижу, как её пальцы всё ещё впиваются в ткань футболки Жени, но в этой хватке нет силы отчаяния, в ней есть театральный надрыв.

— София, — говорю я, и мой голос звучит не громко, но очень чётко. Он падает в наступившую тяжёлую тишину, как камень в гладкую воду. — Прекрати спектакль. Сейчас же.

Она моргает. Её губы подрагивают, но я вижу, как в глубине глаз, под маской жертвы, шевелится раздражение и досада, что сцена не пошла по плану.

— Карина, дорогая. Я пришла, чтобы успокоить тебя, но он…он… он набросился на меня! — её голос снова становится визгливым.

— Выходи, — повторяю я, не повышая тона. Я не спорю. Не опровергаю. Я просто констатирую факт и отдаю приказ. — Возьми свои вещи и выйди из моего дома. Сейчас.

Женя осторожно, как бы боясь спровоцировать новую вспышку, отводит её руки от себя. Она сопротивляется всего секунду, но потом её хватка ослабевает. Она смотрит на меня, и я впервые вижу в её взгляде не ненависть и не торжество, а растерянность.

Её сценарий не предполагал такой моей реакции. Он предполагал слёзы, обвинения, возможно, даже удар. Он предполагал, что я, сломленная и неуверенная, снова поведусь на её игру. Но не это. Не это ледяное, контролируемое спокойствие.

— Ты… ты не веришь мне? — выдыхает она, и в её голосе слышится уже не актёрская, а настоящая обида. Обида режиссёра, чью гениальную постановку не оценили.

— Я верю тому, что вижу своими глазами, — отвечаю я. — А вижу я сейчас очень плохую игру. Выходи.

Она медленно, словно в замедленной съёмке, опускает руки. Отступает на шаг от Жени, в состоянии какой-то полной растерянности. Её взгляд бегает между нами, ища слабину, крючок, за который можно зацепиться, но не находит. Каждое её движение теперь кажется мелодраматичным и утрированным. Она тянет время, надеясь, что я сорвусь.

Я не срываюсь. Я стою и жду, сложив руки на груди. Женя стоит неподвижно, как скала, его взгляд прикован ко мне, полный немого изумления и чего-то ещё… надежды?