Молчаливые сердца - Таль Мен Софи - Страница 2

Томаш обычно чувствовал себя виноватым, уезжая из Бретани. И до последней минуты делал вид, будто никуда не собирается, чтобы не огорчать Тиагу, своего брата, который в день его отъезда всегда нервничал. Сегодня Томаш постарался потихоньку сложить вещи в багажник автомобиля, перед тем как отвести брата на пляж.

– Томаш тоже будет купаться?

– Сегодня нет.

– Братик заболел?

– Нет, я здоров.

Он объявит ему о своем отъезде позже, за несколько минут до того, как попрощается с ним. Когда Тиагу родился, Томашу было восемь лет, и с тех пор он всегда беспокоился, как бы с братом что-нибудь не случилось. Перед тем как уехать, нужно было все спланировать, чтобы в его отсутствие у матери не возникло слишком много проблем. Он понимал, что его детство было не таким, как у других. Отца нет, у брата синдром Дауна, так что Томаш повзрослел быстрее ровесников – в отличие от большинства, он не знал, что такое беззаботность и легкомыслие. С тех пор все так и шло. В тридцать пять лет Томаша одолевали иные, чем у друзей, заботы. Некоторые из них растили маленьких детей, а у него на руках оставался ребенок двадцати семи лет от роду! Иногда ответственность, всегда присутствующая в повседневной жизни, тяготила Томаша. Он никогда не страдал от того, что растет рядом с Тиагу. Брат с его неизменно хорошим настроением, веселым и ласковым характером и любовью к природе приучил Томаша к терпимости. И заодно к терпению. Он подарил ему новое восприятие жизни – более чуткое и критичное, – а также некоторую силу для борьбы с невзгодами. И напротив, глядя в будущее, Томаш беспокоился. С годами здоровье матери, подорванное полиартритом, все больше слабело. Это, конечно, эгоизм, но Томаш боялся того дня, когда ему придется прекратить поездки и сделать выбор. Постоянные перемещения между Францией и Португалией были ему так же необходимы, как дыхание. Сейчас равновесие обеспечивала кочевая жизнь, полная контрастов, – бурная и яркая в Лиссабоне, спокойная и позволяющая восстановить силы в Трегеннеке.

– Выходи, Тиагу, простудишься! – крикнул он с вершины дюны, поднеся ко рту сложенные рупором ладони, чтобы брат услышал.

– Ище играть! Ище прыгать в пене!

– Ладно, еще две минуты.

Каждый день, и летом, и зимой, если погода позволяла, повторялась одна и та же сцена. Тиагу бултыхался в пене, не доходя до места, где обрушиваются волны, и громко хохотал. Смех тонул в шуме ветра, и сегодня Томаш вообще не слышал его. Если не считать нескольких кайтсерферов, взлетающих вдалеке над водой, братья как будто были одни в целом мире. В такие моменты Томаш осознавал, что здесь брат в своей стихии. Точно на своем месте. И в определенном смысле завидовал ему. Счастье Тиагу было тут, в пределах нескольких квадратных километров вокруг пляжа Ля-Торш, где он мог дразнить океан и обрабатывать песчаную почву семейной фермы. Почему же Томаш отчаянно скучал в этой глуши? В отличие от брата, его никогда не привлекала работа на земле, и он редко принимал в ней участие.

Когда у матери начались проблемы со здоровьем, ей пришлось раз за разом нанимать поденщиков, готовых работать за еду и крышу над головой. Они помогали Тиагу и занимались продажей собранного урожая. Это позволяло матери и брату знакомиться с людьми с разных концов света и не чувствовать себя в изоляции. Сейчас примыкающую к дому постройку занимала Элоди, тридцатилетняя парижанка, одержимая желанием преображения: она дала себе несколько месяцев на размышления и знакомство с новым образом жизни, не похожим на ее собственный. В последние недели Томаш наблюдал из окна гостиной, как она трудится. Это зрелище он находил гораздо более интересным, чем экран компьютера, на котором висел утомительный перевод текста о грибах. Он теперь отлично разбирался в самой разнообразной плесени и ее способности изменить мир, но и секретов касательно работы Элоди у него не осталось: он знал, как она вскапывает землю, толкает тележку и устанавливает крышу теплицы. Кстати, может, из-за наблюдения за Элоди он опаздывал с окончанием перевода? Не говоря уж о вечерах за игрой в карты и поглаживанием ее лодыжки под столом и о жарких ночах в соседнем домишке. Если он собирается сдать заказ в срок и на следующей неделе вручить первый вариант своему лиссабонскому издателю, пора ему перестать отвлекаться и поскорее уехать!

Не просохнув после купания, Тиагу накинул на плечи пончо и пошел вприпрыжку за братом по извилистой тропинке, ведущей через поля к ферме. Томаш слышал, как он разговаривает с цветами и считает лепестки маргариток:

– Понедельник, вторник, среда…

Томаш старался идти медленнее, по все равно намного обогнал брата.

– Поторопись, Тиагу, мне надо на самолет.

– Томаш когда вернется?

– С первыми томатами… Легко запомнить: подумай о Томаше, вспомни томаты.

Сравнение рассмешило младшего брата. Его вообще все веселило, особенно то, что говорил старший брат – его кумир.

– Тиагу любит pasteis de nata[1].

– Знаю-знаю, ты любишь вкусненькое… Привезу тебе несколько коробочек, обещаю.

– Тиагу любит и Элоди.

– Ха-ха-ха! Еще бы ты ее не любил. Но оставь ее в покое хоть ненадолго, если не хочешь, чтобы она сбежала.

У брата была плохая привычка влюбляться во всех женщин, появляющихся на ферме: почтальонш, туристок из соседнего кемпинга, поденщиц, покупательниц фруктов и овощей. Все они очень нравились Тиагу, и он без стеснения просил каждую приласкать его. За просьбой следовало неуклюжее объятие, больше похожее на странный медленный танец, в котором он кружил их, пока они не зашатаются. Прошлая поденщица сбежала раньше срока из-за раздражавших ее проявлений нежности, однако Элоди в конце концов привыкла и отлично справлялась с бьющей через край энергией Тиагу, нагружая парня заданиями и тем самым отвлекая его внимание. Томаш, впрочем, считал, что из них получилась хорошая пара и что никогда раньше ферма не содержалась в таком порядке. Откуда же взялось это дурное предчувствие, которое преследовало его сегодня перед отъездом? Ему почему-то казалось, что спокойствие этих мест будет вот-вот нарушено. Но ведь болезнь в последнее время отпустила Аделину, Тиагу был как будто рад приближению весны, а Элоди вроде можно доверять. Разве она не пообещала ждать его и даже продлить договор до сентября? Вместо того чтобы успокоить Томаша, это обещание произвело на него противоположный эффект: он не хотел устанавливать постоянные отношения и надеялся, что достаточно ясно высказался по этому поводу. Что такого могло случиться за три месяца? Жизнь на ферме текла в неизменном ритме, подчиняясь смене времен года, и нарушить ее могло лишь вмешательство стихии. Но вроде как цунами еще ни разу не обрушивалось на бретонское побережье.

– Позвони, если что-то случится, – попросил он мать, захлопывая дверцу автомобиля. – Хоть днем, хоть ночью, сразу звони, если что. Я могу и раньше вернуться, если понадобится.

– Не беспокойся, мы справимся…

Томаш, который предпочел ни с кем не делиться своими дурными предчувствиями, обнял мать и улыбнулся брату, усердно махавшему ему от курятника.

– Adeus mãe[2]… До свиданья, Тиагу.

Так он сообщал им, что мыслями уже далеко.

В последнее время Сара внезапно просыпалась по ночам с чувством труднообъяснимого страха. Первым делом молодая женщина проводила языком по деснам, проверяя зубы. К счастью, все были на месте. Почему ее преследует этот повторяющийся сон? И что бы он мог значить? Именно сейчас, в этот период ее жизни? Сначала начинали шататься передние зубы, за ними следовали клыки. Сара прижимала их ладонью, пытаясь удержать, но ничего не получалось. В свои тридцать четыре года она шепелявила, как бабушка без зубного протеза. И самый большой ужас: во сне в зеркале отражалось именно такое лицо. Как будто собственное тело предавало ее, преждевременно старея. К счастью, ей всякий раз удавалось еще до полного пробуждения вынырнуть из сна. Одновременно со звонком будильника. Этим утром до нее из соседней комнаты донесся крик: