З.А.П.И.С.П.Ю.Ш. Фантасмагория. Часть 3 - Конофальский Борис - Страница 2

И Свиньин поспешил достать и отсчитать деньги:

– Прошу вас, коллега.

Дери-Чичётко взял монеты и ответил снисходительно:

– Дякую тоби, парубок, выручил… Хоть и кое-как. Не сильно… Хотя мог бы постараться и побольше.

– Я бы с удовольствием, но, к сожалению, у меня нет лишних средств, а дорога неблизкая, – стал оправдываться юноша. – Клянусь.

– Ладно, – старший товарищ с сожалением машет на него рукой. – Попробую добраться на эти гроши до Купчино. Ох и нелёгкое будет то приключение, потужное дело предстоит мне. Ой, потужное. Бывай, гарный хлопец.

– До свидания, уважаемый коллега, – Свиньин кланялся Тарасу, когда тот уже уходил в темноту.

Юноша же, переведя дух и всё ещё ощущая неловкость, с удовольствием убирается с дождя под верх повозки и усаживается на сухой диванчик, переводит дух после непростого диалога, а кучер, видно слышавший весь их разговор, ему и говорит вдруг:

– Облапошил вас этот прощелыга, барин, нипочём он вам денег не вернет… Нет. Считайте, что всё – с концами.

– С чего же, друг мой, вы произвели сей вывод незамысловатый? – поинтересовался Ратибор, располагаясь поудобнее и снимая свою сугэгасу. Он установил свою торбу в ногах так, чтобы торчащие из неё ходули и бумеранги не мешали ему вытянуть ноги. Установил копьё.

– Да уж не впервой вижу их, вот этих вот, щирых да самобытных, – уверенно отвечает возница. – Уже учёный… Возил таких. Все как на подбор – жульё. Все как один. Мухлюют не хуже благородных. У них деньги нужно брать только вперёд, иначе обманут, – он взмахивает хлыстом. Щелкает им. – Но, трогай, неразумная. Пошла, пошла… – и ещё раз щёлкает хлыстом. – А то вон сколько времени потеряли на потужного пана, теперь бы ещё нагнать…

«Ну и Бог с ними; жаль, конечно, пять шекелей, но пусть и потеряю я их безвозвратно, – разумно рассуждал юный шиноби, – зато избавлюсь от этого знаменитого коллеги. Он мне здесь сейчас абсолютно не к месту. А то начнёт ещё искать Кубинского и прояснять всякие нюансы».

***

– Э-э-э… Э-э-э… – кажется, это была у кучера такая песня. И он её тихонечко напевал у себя на козлах без всякой связи хоть с какой-нибудь мелодией. А меж тем с востока на залитую грязью колею, что называлась в здешних местах дорогой, начинал наползать серый рассвет. Светлело. И по сторонам дороги стали показываться огоньки всяких селений. Небольшая и смирная козлолосиха тянула тележку весьма бодро, ритмично почавкивая копытами по жиже. Но кучер, поторапливая её и пощёлкивая над нею хлыстом, покрикивал:

– Шевелись, пропащая, налегай, налегай, бобровая сыть, барину до полудня надобно попасть в Осьмино-Гово. Там и тебя покормлю.

Едва стало чуть светлее, так и по пути, и им навстречу стали попадаться телеги, но быстрый экипаж расходился со встречными легко и попутных обходил по обочинам запросто.

«Идём и вправду очень бойко; возможно даже, мне придётся назначить премию вознице за искусство, с которым он коляской управляет!».

А тут рассвет осилил ночь окончательно, и пришло прекрасное серое утро с лёгким, едва моросящим дождичком и тёплыми туманами. И перед взглядом юноши и вправо и влево лежали ровные участки мидийных полей, в грязи которых уже, заголив ноги, копошились живописные деревенские мужички и бабы. Они что-то пели, собирая созревших двустворчатых в большие корзины. Вся округа была наполнена этакой мирной сельскохозяйственной идиллией. И такое умиротворение навевали эти дождливые пейзажи на юношу, что он не выдержал и стал откровенно дремать на уютном диванчике, куда к нему почти не залетали капли. В общем, Свиньин не заметил, как пролетело утро, а вместе с ним и изрядный отрезок пути. Он едва пришёл в себя от дрёмы, едва огляделся, а кучер ему и сообщает:

– Барин – Осьмино-Гово.

Юноша выглядывает из-под верха коляски, а возница указывает ему в сырую пелену, вниз – они как раз в это время были на небольшой возвышенности:

– Вон оно, полчаса – и там будем.

И вправду, тут на холмах и возвышенностях, вокруг которых расстилались океаны грязи, стали появляться огороды с тыквами, с мясистыми кабачками по полцентнера весом, с хлебными деревьями и прочими полезными для организма растениями. На огородах копались статные бабёнки, отличимые от деревенских лишь крепостью ног и задов, да ещё разве что красными платками, видно, модными в этих просторах. Тут же стал чувствоваться запах дыма: кто-то жёг гриб-трутовик, признак хлеба и теплых жилищ. А вскоре в пелене мороси стали различаться, чернеть и проступать первые хижины.

– Бывали тут когда, барин? – оживился от близости жилья и кучер.

– Признаться, нет, я нынче тут впервые, – отвечал юноша, чувствуя, что запах дыма пробуждает в нём голод.

– Как зайдёте в харчевню, так первым делом просите себе осьминогов с давленым лимонником, – говорит ему возница, – и непременно чтобы свежих. Тут, барин, такие осьминоги, что нигде в округе нет таких, а уже вы мне поверьте, я по округе поколесил, всего попробовал, я до Красного села доезжал, а таких осьминогов нигде не встречал – не пробовал, – он, судя по всему, глотает слюну.

– Слыхал я, кажется, что в этих самых землях привыкли осьминогов есть живыми. Проглатывая целиком как будто, – размышляет вслух Свиньин, и в этих его размышлениях возница улавливает некоторое сомнение.

– Конечно живыми! – восклицает он. – А то как же?! Они же тут махонькие; тех, что поболее, тех только на засолку берут, на продажу в благородные дома или какие богатые трактиры. А мелких – нет… Только живыми тут их и лопают, – кучер был явно в предвкушении лакомства. Он ещё и изображает: – Вот так вот, вот так лимонником сбрызнут, сбрызнут, а он от кислоты-то весь корёжится, а ты его ещё и солью… М-м… И потом сразу в рот! И не тяни, во рту не держи, а то он проворный, склизкий, может и в дыхание нырнуть, поэтому тут же глотай его целиком! А он подлец, присосками за всё цепляется, за нёбо, за пищевод, не хочет, значит, в желудок… Но ты его не упускай, глотай… Бывают, оно конечно, люди слабые, бабы там всякие, интеллигенты… От этого всего шебуршения внутри они начинают малость блевать. Но это всё от душевной тонкости… или от образованности, не могу сказать точно. В общем, главное – его проглотить, а уже потом сидеть и чувствовать, как он там у вас в желудке копошится, копошится, а вы ему уже второго туда запускаете, чтобы первому не скучно было… Красота. Ну так что, барин, попробуете? Тут как раз уже харчевня скоро.

Но на Свиньина как на жителя города такие сельские изыски впечатления не производили; болотные осьминоги – это, конечно, деликатес изрядный, но вот так вот глотать их мелочь целиком, да ещё и живыми…

– Боюсь, что это блюдо не по мне, – наконец произносит он.

А кучер лишь оборачивается на юношу и ехидно ухмыляется:

– Ясно. Значит, не по нраву вам местная кухня.

– Не доверяю что-то я той пище, которая шевелится ещё, – отвечает юный шиноби и начинает глазеть по сторонам, разглядывать улицу, на которую они как раз въезжали.

Что тут скажешь, Осьмино-Гово – это вам не Рио-де-Жанейро. И даже не Кобринское. Как говорится: трубы пониже, дым пожиже. Домишки поплоше, заборы покривее, людишки погрязнее. Зато лужи на главной улице посёлка всем остальным лужам, какие только видел шиноби, и по глубине, и по длине дали бы серьёзную фору.

Южная граница владений мамаши Эндельман. Почти сразу за посёлком начинались земли независимых – по сути, диких – кибуцев, люди в которых были всегда голодны, а оттого озлоблены и воинственны. Посему здесь, в Осьмино-Гово, находились военные мамаши, стояли у дверей своего барака с чашками в руках – видно, пили грибной отвар или что покрепче. А ещё под навесом в центре города прятался от дождя боевой голем. Голем был немного понурый или сонный, а ещё низкорослый. Но боевая биомашина при том была крепкой, упитанной. Также на её корпусе и мощных руках наблюдались шрамы. Видимо, в этих непростых местах она имела значение не только сдерживающее. Оператор голема и его помощники насыпали голему в корыто, стоящее на колодах, из вёдер отварной и, судя по манипуляциям людей с вёдрами, ещё горячий провиант.