Вне сценария: Чужой канон (СИ) - "Kanon_Off" - Страница 7

Я дошел до метро и спустился вниз. Мне не нужно было никуда ехать, я просто сел в вагон, чтобы прочувствовать этот ритм — грохот колес, лязг железа, вибрацию старого туннеля. Здесь, среди сотен усталых, серых людей, было проще всего потеряться. Никто не смотрел тебе в душу, никто не вслушивался в твой пульс. Все просто ехали из точки А в точку Б, уткнувшись в телефоны.

«Береги себя», — всплыли её слова в голове.

Легко советовать, когда ты богиня и умеешь летать, когда мир любит тебя и ждет твоих подвигов. А каково быть «запчастью»? Каково это — каждый день бороться с желанием просто ударить по этой стене так, чтобы она разлетелась в пыль, просто потому что ты можешь? Она узнала меня. Она видела ту же «тяжесть», что и в её друзьях в плащах, и теперь я больше не был невидимкой. Мои прятки закончились не потому, что за мной пришла полиция, а потому, что те, кто действительно смотрит, теперь знают: в Адской Кухне за стойкой бара прячется кто-то, кто не вписывается в общую картину.

Я ехал обратно и смотрел на своё отражение в тёмном стекле вагона. Лицо дергалось от света, отражалось кусками — то глаза, то капюшон, то чья-то реклама поверх.

Ник — это просто имя для работы. Для Барни, для чеков, для людей, которым не нужно знать больше. Удобное, короткое, без прошлого.

А Влад — это тот, кто сидит сейчас в этом грохочущем поезде и понимает: так долго не выйдет. Не потому что плохо, а потому что внутри всё время что-то копится, даже если стараться не обращать внимания.

Никаких откровений не было. Просто ощущение, что однажды придётся решить, куда всё это девать. Не сегодня. Не сейчас.

Завтра я всё равно приду в бар. Подлатаю Барни крышу над складом — она опять начала течь. Возьму инструменты, полезу наверх, выругаюсь, когда сорвётся гайка. Обычный день.

Потому что если вообще что-то и имеет смысл делать, то начинать стоит с простого. С людей, которые дали тебе работу, место поспать и не лезут с вопросами. С мелких вещей, которые держат жизнь в куче и не дают ей рассыпаться.

А всё остальное… подождёт.

Даже если внутри иногда что-то негромко звякает при ходьбе и напоминает о себе.

Нью-Йорк в октябре — мерзкий город. Не красивый, не «атмосферный», а именно мерзкий. Сырой, серый, липкий. Небо висит так низко, что кажется — ещё немного, и оно продавит крыши, как гнилой картон. Асфальт не высыхает даже днём, подошвы ботинок постоянно чавкают по лужам, а воздух забивает горло гарью и сыростью, будто ты всё время стоишь вплотную к работающему дизелю.

В баре у Барни пахло так, как пахнет в любом месте, где долго живут и редко убирают: закисшее пиво, старый фритюр, тряпки, которые моют, но никогда не стирают. И ещё — что-то неприятное, оставшееся после встречи с Дианой неделю назад. Не запах, а ощущение. Как после сильного испуга, когда всё вроде прошло, а внутри всё равно зудит.

Я возил шваброй по линолеуму. Осторожно. Уже знал: если сжать палку чуть сильнее, дерево не выдержит. В прошлый раз на ручке остались четкие вмятины от пальцев — пришлось врать Барни, что швабра бракованная, китайская труха.

— Эй, Ник! — крикнул Барни от входа. Голос у него сорвался.

У дверей стояли трое. Одеты дёшево, но с претензией: синтетические куртки, фальшивое золото на шеях, наглые рожи. Такие обычно уверены, что мир принадлежит им, пока кто-нибудь не докажет обратное.

Один, с сальными волосами и жиденькой бородкой, сразу навалился на стойку, отодвинув стакан Барни.

— Слышь, дед, время вышло, — просипел он, выуживая из кармана зубочистку. — Твой долг вырос, а наше терпение — наоборот. Либо ты отстегиваешь сейчас пятерку, либо завтра мы здесь устроим перепланировку. Вместе с твоей головой.

Барни напрягся, его железный протез издал сухой щелчок. Второй отморозок, квадратный, с бычьей шеей, уже потянулся к полке с дорогим виски, а третий — мелкий, дерганый — достал выкидной нож и начал ковырять им столешницу.

Я оставил швабру и подошел. Не бежал, не прыгал — просто встал рядом.

— No… do this, — сказал я медленно, глядя в глаза главарю.

Квадратный хмыкнул, развернулся и со всей силы толкнул меня в грудь.

— Проваливай, официантка, пока руки целы.

Я не шелохнулся. Даже не качнулся. Бык отлетел назад сам, будто врезался в бетонную сваю, и на его лице промелькнуло недоумение. Я перехватил его запястье. Без рывка. Просто сжал. Раздался отчетливый хруст — я сломал ему лучевую кость так легко, будто это была сухая ветка. Он взвыл, заваливаясь на бок.

Главарь кинулся на меня, пытаясь ударить в челюсть, но я просто подставил плечо под его замах и коротко ткнул локтем в грудь. Раздался сухой треск ломающихся ребер, и парень сложился пополам, хватая ртом воздух.

Третий, тот, что с ножом, оказался самым быстрым. Он полоснул в сторону моего горла, но я перехватил его руку и нанес один прямой удар в лицо. Кулак вошел в его нос с влажным звуком. Кровь брызнула на стойку, парень отлетел к дверям, впечатавшись в косяк.

— Go, — сказал я спокойно. — Now.

Они не стали спорить. Квадратный выл, прижимая сломанную руку к животу, главарь хрипел, пытаясь вдохнуть, а мелкий просто полз к выходу, оставляя красный след на полу.

— Уйдёте сейчас — будете жить, — добавил я тихо, по-русски, глядя им в затылки. — Вернётесь — сделаю фарш.

Когда дверь за ними закрылась, Барни долго молчал, глядя на разбитую стойку. Потом посмотрел на меня. В глазах был не страх, а тяжелое понимание.

— Ты… — начал он, но махнул рукой. — Убери тут всё, Ник. И крови не оставь.

Этой ночью я понял: стены подвала на меня давят. Это не была клаустрофобия в обычном смысле — скорее ощущение, что я постоянно живу, сдерживая себя, стараясь не задеть лишнего и не оставить следов. Мне нужно было место, где можно не считать каждый вдох и не притворяться чем-то меньшим, чем я есть.

Я взял старую куртку, натянул капюшон и поехал в заброшенные доки Нью-Джерси. Там, среди ржавых ангаров, брошенных контейнеров и гнилых барж, было пусто. Идеально. Только ветер свистел в дырах профнастила да плескалась маслянистая вода Гудзона.

Я подошел к остову старого портового крана. Из его основания торчала стальная балка, толщиной в мою ногу. Я обхватил её пальцами, просто проверяя, насколько можно позволить себе лишнее. Металл был холодным, честным. Я потянул. Сначала медленно, будто разминаясь после долгого перерыва. Балка заскрипела, сопротивляясь, а под ладонями начала поддаваться, теряя форму. Я скрутил этот швеллер в тугой узел, не торопясь, позволяя усилию разойтись по телу. Железо визжало, прощаясь со своей прямотой, а я просто делал то, что давно нельзя было делать в городе.

Рядом лежала гора строительного мусора. Я выбрал массивный бетонный блок — килограмм на сто пятьдесят, не меньше. Поднял его на вытянутых руках, чувствуя не вес, а инерцию. Потом начал сжимать. Камень сначала дрогнул, пошёл трещинами, посыпалась сухая крошка, а через секунду блок развалился у меня в руках, рассыпавшись в пыль и щебень. Я стоял в облаке извести, глядя на ладони. Ни пореза, ни крови. Только ботинки стали серыми.

Захотелось проверить скорость. Я встал на краю длинного пустого ангара.

Оттолкнулся.

Это был не бег — скорее резкое движение вперёд, когда тело перестаёт тормозить себя. Воздух бил в лицо так, что дыхание сбилось, всё вокруг слилось в серую полосу. Когда я попытался остановиться, меня протащило по щербатому бетону добрых десять метров. Джинсы на коленях стерлись в клочья, но кожа осталась целой, холодной.

Потом — прыжок. Я присел, собрался и выпрямился. Под ногами хрустнул бетон — плита пошла трещинами. Я взлетел к потолку, ухватился за стальную рейку, чтобы не влететь в крышу. Рейка прогнулась, я дёрнул её на себя — и она вырвалась из креплений, обрушив вниз пыль и заклёпки.