Адвокатка Бабы-яги - Некрасова Евгения - Страница 2

Дома две недели через три тоже было не просто. Муж требовал всё больше внимания, соучастия, совместных эмоций. Он беспокоился, что я не улыбаюсь. Волновался, что не делает меня счастливой, я говорила, что счастье можно выражать по-разному. На седьмой месяц нашего брака он прекратил волноваться и стал меня обвинять в том, что я не рассказываю, почему я несчастна в браке с ним, хотя он так сильно старается. Я объясняла ему, что моя неулыбчивость – просто особенность моей личности. И смурность не означает, что я не счастливая. С ним. Так млять – убери эту особенность, сказал он, сделай мне приятное. Я сделала. Натянутая кожа, сокращённые мышцы, сквозняк на зубы и внутрь гортани. Но ощутила тёмную печаль.

В это же двухнеделье муж впервые заставил меня пойти с ним к его другу на день рождения. За уже пьяным столом именинник спросил, чего я такая мрачная. Муж принялся пальцами раскрывать мне рот в улыбке. И кричать – ты сука будешь улыбаться, будешь. Гости смеялись от страха или им правда было забавно. Мы вернулись домой и муж проплакал всю белую ночь, лёжа рядом со мной. Я лежала под общим с ним одеялом, не двигалась.

Муж ушёл в рейс, накануне я не помогала ему собираться, не занялась с ним сексом. Через пару дней я сняла однушку на пятом этаже в доме на первой линии. И утром перед работой перенесла туда вещи. Я забрала только одежду и свой компьютер, все остальное, даже нажитое вместе, подаренное на свадьбу мне не сдалось.

Моя жизнь стала светлее. После работы я готовила себе ужин. Смотрела на море в окно. Вязала и смотрела одна сериалы. Иногда там были смешные шутки, я кивала. По утрам я начала бегать вдоль моря по земле. Раньше я тоже могла бегать, по крайней мере, в те недели, когда мужа не было дома, но начала именно сейчас. Далеко в море копошились плотные шерстяные тела морских котиков. Маленькие живые запятые. Они радовали меня, делали меня счастливой только потому, что жили. На бегу я весила как моя прозрачная печаль, полностью состояла из неё.

Про то, что я ушла от мужа, узнали все в городе. Про его попытку заставить меня смеяться на дне рождения тоже. Пациенты шептали мне особенно вежливо, ток струился особенно бережно, сёстры и врачи улыбались при встрече болезненно. Хирургиня, извергая дым из своего викингового рта, спрашивала, как я. Я говорила – отлично, в светлой печали. Она улыбалась, будто мы жили на юге.

Через три недели муж пришёл в поликлинику. Вломился в мой кабинет ледяным потоком. Стал кричать, требовать, обвинять. Пациенты соскочили с токов и вышли из кабинок. Я предложила ему поговорить в другом пространстве, но муж не сдвигался с места. Он рассказал, что отрезал чёлку тогда в кухне, потому что так придумал знакомиться с девушками, потому что он разглядел меня ещё в комнате и я ему понравилась. Он делал так раньше, ходил со странной чёлкой, и работало, и вот только на мне женился. Той, что не умеет любить, благодарить и чувствовать. Стеклись врачи и сёстры. Я злилась на всех больше, чем на мужа, за то, что пришли наблюдать за нашей драмой. Тут появилась хирургиня-викинг и вывела мужа на задник поликлиники. Когда я, извинившись перед пациентами и коллегами, туда тоже вышла, хирургиня курила уже одна. Всё сделалось тихим и бело-серым, обычным для этого города. Я сказала, что испытываю прозрачную печаль. Хирургиня нагнулась ко мне и поцеловала меня в губы. Я не ответила на её поцелуй, но улыбнулась ей в поцелуе.

С мужем мы больше никогда не разговаривали. Он звонил несколько раз моей маме уже после посещения меня в поликлинике, та звонила мне, ругала за бессмысленную жизнь и за мучение мужа. Нас с ним развели просто и быстро. Я встречала его в Пятёрочке, по несколько раз за две недели через три, почти всегда он вёл за собой какую-нибудь молодую женщину, как ребёнок куклу. Очень гордо. Специально останавливался вместе с ней рядом с теми полками, где была я. Поначалу мне было смешно. Он всё-таки смог меня рассмешить. Я смеялась не ртом, а внутренностью живота. Открыла, что где-то там был мой специальный орган для настоящих улыбок и смеха. При встречах с бывшим мужем я стала испытывать тёмно-синюю тяжёлую печаль и жалость. Потом он перестал попадаться мне в Пятёрочке, один из моих кварцевых пациентов сказал, что бывший муж уплыл куда-то на заработки. Мама звонила мне, один раз к разговору присоединился отец, они звали меня домой. Вернуться в институт. Через полтора года я встретила бывшего мужа в Пятёрочке с ребёнком на плечах и женщиной. Он выглядел очень печальным и не заметил меня. Мне это понравилось, моя печаль стала лёгкой и вознеслась к потолку с выцветшими советскими фресками с колбасой, треугольниками молока и исполосанными буханками.

Всё плыло спокойно и хорошо. Мама звонила ещё реже и говорила, что я бесполезная, как панда, но панды хотя бы милые. Но я не считала себя бесполезной. Я жила как хотела и тем самым приносила пользу себе. А ещё я официально занималась магией в настоящей поликлинике и помогала этой магией людям. На электрофорез начала ходить Подросток. Их лечилось несколько, но эта была особенная. Она жила в деревянном доме на берегу за сопками. Вроде бы вместе с матерью или бабушкой. Лечила дыры-провалины на щеках и лбу после, кажется, тяжело перенесённой оспы. Такие глубокие, как упрёки, овальные и круглые ёмкости на лице. Подросток замазывала их грунтовкой, но они всё равно торчали своей провальностью. Подросток ходила через сопки в поликлинику раз в неделю после школы. В маске-макияже. Не пошлом, умелом. Каждый раз я просила её смыть краску перед процедурой, Подросток доставала упаковку влажных салфеток и счищала свое второе, взрослое лицо. Она появлялась в джинсах, кроссовках, короткой куртке, выдающей себя за кожаную косуху. С длинными русыми волосами с синими прядями, с соплями всё время, потому что без шапки. С чёрной твёрдой сумкой, тоже под кожу. Кроссовки её были всегда странно белые и чистые. Будто она надевала их переобувкой только уже в поликлинике.

Ещё во время первого ритуала она спросила меня, чего я такая печальная, плохо ли муж меня ебёт или ещё чего. Я удивилась сама себе, что не удивилась её манере. Ответила, что муж ебёт ок, а печаль моя светлая, совместимая со счастливой жизнью. Девочка сказала, что я обязана улыбаться ей, потому что я оказываю сервис. И вообще должна по жизни смеяться и улыбаться, потому что иначе демоны настигнут меня. По-настоящему они боятся только смеха, объяснила она. Каждый раз, когда она приходила, её блестящий рот выдавал один-два-три матерных, взрослых, старомодных, подбетоннозаборных анекдота про секс, или запор, или какую-то другую телесность. Некоторые анекдоты казались мне интересными, но я не собирательница, не антрополог. Мне хотелось найти у Подростка кнопку и сделать её потише. Я зашикивала её, уговаривала не шутить, или шутить потише, произносимые ей тексты слышали другие пациенты, пару раз совсем дети. Некоторые взрослые и невзрослые похихикивали во время ритуалов из своих кабинок, слыша несвежие эти истории. Я нет. Я уставала. Спрашивала, где она такого понахваталась. Она отвечала, что читала в анекдотных сборниках. Я вспомнила, что находила такие на даче у родителей, брошюрки с цветными обложками, на которых чаще всего были изображены женщины с очень большими молочными железами и в коротких юбках, тёщи, зятья, политики, внутри книжек нестройным чёрно-белым отрядом наползали простые анекдоты, а на последних страницах выстраивались, ждали своего времени кроссворды со сложными вопросами. Я догадывалась, что эти брошюрки работали отвлечением от жути девяностых и нулевых, где читателей хотели рассмешить и расслабить низменно, а в финале напомнить, что у них высшее образование. Меня ископаемые истории огорчали и пугали, особенно тот формат, в котором они мне транслировались.

Теперь я нервничала, боялась наступления сред, когда приходила Подросток, больно моргала при рассматривании её файла, надеялась, что пациентов будет меньше во время её лечения, старалась как можно быстрее подключать её к аппарату и отключать, чтобы меньше слышать её. Через раз она интересовалась своим хрипловатым голосом: чо, не смешно? Хирургиня предлагала поговорить с ней. Я благодарила, но отказывалась. Мы недавно ходили в кафе, хирургиня предложила мне встречаться, и я тоже отказалась, хоть она мне нравилась гораздо больше, чем бывший муж, но я не хотела с кем-то делить своё время и объяснять, почему я не улыбаюсь.