Месть сама тебя найдёт, предатель - Гамаус Лиза - Страница 1

Золотая ложечка в очередной раз опускается на фарфор с лёгким звоном, мелькнув персидской бирюзой на кончике черенка. Стограммовая антикварная икорница уже почти пуста.

Прохор любит есть чёрную икру по-французски: намазывать на маленькие оладушки и запивать холодным брютом. Иногда просто есть из ложки, медленно раздавливая во рту языком каждую икринку.

Когда он садится в кресло вот так с шампанским и икрой перед телеком в большой гостиной, это означает, что он либо заключил выгодную сделку, либо прилично заработал, либо что-то третье, но явно неординарное.

Мне уже давно хватает ума ни о чём таком его не спрашивать, я просто пристраиваюсь на соседнее кресло, и он наливает мне шампанское.

На экране теннисный матч, но Прохор как-то не очень следит за игрой, его глаза блуждают, и он явно думает о чём-то другом.

– Не хочешь завтра в Большой? Мухин прислал два билета, всё не может загладить вину. А то я пойду с Евой, – спрашиваю я мужа.

Прохор поворачивает голову в мою сторону и щурится.

– А ты ещё ничего в свои сорок четыре. Всегда была красоткой, – улыбается он мне.

Мне приятно. На самом деле я только что из салона – лицо сияет, волосы в полном порядке.

К слову, моя свекровь, хитрая гремучая змея, всегда пытается мне сказать, что её сын достоин кого-то там краше и румянее, а главное, с более приемлемым происхождением.

Мои родители – обычные инженеры-механики-однокурсники, которые получили свои дипломы ещё во времена СССР. Не аристократично, что уж там. На свои приёмы в смокингах Елена Викторовна их, конечно, не приглашает.

– Не стоит слишком повышать концентрацию в графине с лимонадом.

Она может заявить такое о моих родителях без стыда и совести. Ей кажется, что её дебильные метафоры уместны и точны. То есть в её безупречном лимонаде лишний ингредиент нежелателен – достаточно одной меня.

Ссориться с бабушкой моих двух дочерей я не люблю, а сейчас мне вообще её сентенции, как об стенку горох. Да и она, кажется, уже смирилась, что я – жена её ненаглядного сына и мать её внучек, похожих, кстати, на неё.

Особенно Елену Викторовну напоминает старшая, Вероника. Зоя похожа меньше, она унаследовала от своей второй бабушки светло-пепельные кудрявые волосы и синие глаза.

Старшей двадцать один, а младшей девятнадцать. Щедрый папаша в прошлом году купил им по студии в городе, и теперь они с нами не живут. Приезжают, конечно, но не так часто, как бы мне хотелось. Дом без детей – это другой дом.

Зою мы рановато отпустили, и за неё болит душа. Но старшая, говорит, что следит.

– Иди с Евой, я завтра занят, – отвечает Прохор на моё предложение про театр.

Он много работает. У него успешный бизнес. Прохор – финансист, занимается финансами и консалтингом, работает с крупными компаниями. Он всегда был при деньгах, даже двадцать пять лет назад, когда только закончил академию. Порода такая, они к нему липнут, деньги, в смысле.

Мы познакомились с ним на танцполе в «Шамбале», дорогущем и крутом московском ночном клубе на Кузнецком мосту. Только наступил 2002 год. Я была в серебряном мини с распущенными волосами. Дважды в месяц там работали самые известные в мире ди-джеи, такие как Будда-Бар, Мэн Рэй, Ля Квин, всех не помню, конечно.

– Ты мне нравишься, – наклонился ко мне Прохор, – обычно мне никто не нравится.

Через три месяца мы уже жили вместе на Фрунзенской набережной в трёхкомнатной квартире с евроремонтом, которую Прохор снимал, особо не утруждаясь.

Елена Викторовна считает, что наша история любви, моя и Прохора, соткана из моих женских хитростей, интриг, то есть моего успешного очернения конкуренток, нехватки времени у её гениального отпрыска и, естественно, беременности. Бедный парень попался в сети умудрённой опытом дамы полусвета, потому как в ночные клубы приличные девушки не ходят.

Таких «проныр», как я, никто не любит. А где страдания, недоедание, бедность, отец-алкоголик, наконец? Она верит в мой незаслуженный фарт по жизни и от бессилия докапывается до моего имени.

– В чью это честь тебя назвали Бертой? – как-то поинтересовалась Елена Викторовна.

«Тебя не спросили», – посмотрела я ей тогда в глаза, подумав про себя, и она поняла, что перебрала.

Ей завидно, что я более двадцати лет живу в достатке, ничего для этого не предприняв, если не считать, что я родила и вырастила двоих детей, веду хозяйство огромного особняка, провожу регулярно светские приёмы, на которые не так-то и просто попасть, забочусь о её сыне, сдувая пылинки двадцать четыре часа в сутки, и являюсь известным коллекционером антиквариата.

У меня много что есть, но моё любимое – это коллекция Великой Княгини, родной сестры Николая Второго Ксении Александровны. Коллекция «сентиментальных камей» на агате. Я собирала её по миру, камею за камеей, и сейчас мне не хватает только одной – если судить по записям самой Великой Княгини в её дневнике, который я тоже умудрилась купить на торгах в Лондоне.

Возвращаюсь к моему жизненному фарту.

До шестнадцати лет я была полностью парализована и лежала овощем. За мной ухаживала прабабушка Берта.

Конверсионное двигательное расстройство, или кататония.

В шесть лет перед школой в августе я гуляла со своей подругой Стешей по полю на даче. Мы там всегда гуляли, и родители нас спокойно отпускали. Тем более, что Стеше уже исполнилось десять.

Трава летом на поле вырастает высокая – выше нашего роста, да даже и выше взрослого человека, и если забраться в траву, то ни тебя не видно, ни остальных.

На нас напали два здоровых мужика. Меня скрутили, завязали руки и ноги верёвками, залепили рот и отшвырнули. А Стешу раздели и насиловали. Я сначала даже не понимала, что они с ней делали, я ещё была довольно маленькой, чтобы всё осознать. Помню только ужас. Пару раз меня ударили в живот и по голове. Я отключилась.

Стеша не пережила этот кошмар, а я впала в кататонический ступор с обездвиженностью. И началась моя овощная жизнь.

Когда мне исполнилось шестнадцать, к родителям пришли врачи с предложением рискнуть и использовать новый метод, новую терапию, которая оказалась «спусковым крючком». Они вывели меня из этого плачевного состояния, повторив травмирующую ситуацию, но в более безопасной обстановке, естественно.

Потом начались годы сумасшедших усилий по реабилитации – с болью, слезами, отчаяньем, криком. Мышцы были атрофированы, но не разрушены.

И ещё надо было учиться – так как все десять лет школы я пролежала неподвижно.

Я верила в то, что я справлюсь и буду, как все. Я очень полюбила жизнь, потому что я вернулась с тёмной стороны. Я радовалась людям и воспринимала всё, что мне говорили, за чистую монету. Житейский опыт у меня отсутствовал напрочь. Но со временем я научилась разбираться в подводных камнях общения, набив шишек.