Военный инженер Ермака. Книга 4 (СИ) - Воронцов Михаил - Страница 17

С рассветом я обошёл чумы. Картина была обнадёживающей — большинство остяков пришли в себя. Они были слабы, измучены, но безумие отступило. Некоторые не помнили ничего из последних дней, другие рассказывали об ужасных видениях.

Собаки начали возвращаться, привлечённые запахом еды. Остяки кормили их мороженой рыбой, и животные постепенно собирались у чумов, виляя хвостами.

Вождь Мункачи собрал совет старейшин. Они долго совещались, потом вышли к нам.

— Русские казаки спасли наш род, — сказал вождь через Айне. — Мы в долгу перед вами.

Я покачал головой:

— Мы помогли, как могли. Но будьте осторожны — эта болезнь может вернуться. Если кто-то начнёт вести себя странно, сразу изолируйте его от остальных.

Савва похлопал меня по плечу:

— Хорошо сработали, Максим. Атаман будет доволен.

Мы решили на какое-то время остаться в стойбище, помогая остякам восстановить быт. Собаки вернулись почти все, только несколько, видимо, стали добычей волков. Люди постепенно набирались сил, хотя некоторые всё ещё вздрагивали от резких звуков.

…Заснуть я долго не мог. Перед глазами стояли лица обезумевших людей, их дикие крики. Но вспоминал я и другое — как грубые казаки часами сидели с больными, успокаивая их, как дети. Как они пели им песни, рассказывали о своих деревнях, держали за руки. В эти моменты не было разницы — русские, остяки… Просто люди помогали людям.

На следующий день я стоял у края стойбища, глядя на заснеженную тайгу. Утреннее солнце едва пробивалось сквозь серую пелену облаков. В чумах за моей спиной постепенно просыпалась жизнь — слышались голоса, плач ребёнка, лай собак. Род Айне оправлялся от кошмара последних дней, но меня не покидало тяжёлое чувство.

Мы победили приступ. Временно. Я слишком хорошо понимал природу этой болезни, чтобы обольщаться. Арктическая истерия, мерячение — называй как хочешь, суть одна. Это не злые духи, как думают остяки, и не проклятие. Это следствие жизни на грани выживания.

Я прошёлся по стойбищу, присматриваясь к людям. Вот женщина выносит из чума посуду — руки дрожат, движения неуверенные. Старый охотник сидит у входа в своё жилище, смотрит в одну точку — ещё не оправился от вчерашнего. Дети жмутся к матерям, боятся отойти даже на шаг.

В голове крутились невесёлые мысли. Изоляция — вот первая причина. Этот род живёт слишком далеко от других поселений, месяцами не видит новых лиц. Люди варятся в собственном соку, любое нервное напряжение мгновенно передаётся от одного к другому, как искра по сухому хворосту.

Питание — вторая беда. Я заглянул в несколько чумов, проверил запасы. Вяленая рыба, немного оленины, сушёные ягоды. Никаких овощей, мало жира. Зимой здесь невозможно получить свежее мясо в достатке — олени откочевали южнее, охота скудная. Цинга, пеллагра, другие болезни от недостатка витаминов — всё это ослабляет не только тело, но и разум.

А теперь, после нескольких приступов подряд, нервная система этих людей расшатана окончательно. Они как натянутая струна — достаточно малейшего толчка, и всё начнётся снова. Один закричит от дурного сна, другие подхватят, и вот уже вся деревня бьётся в конвульсиях.

Я остановился у чума вождя Мункачи. Старик сидел на пороге, кутаясь в оленью парку.

— Как ты? — спросил я. Остяк немного говорил по-русски и вообще производил впечатление очень неглупого человека.

Он посмотрел на меня усталыми глазами:

— Плохо. Очень плохо.

Мункачи знал. Понимал не хуже меня, что спасение временное.

К полудню казаки раздали остякам часть наших припасов — муку, соль, сушёное мясо. Люди оживились, в глазах появилась надежда. Но что потом? Через неделю-две съедят всё, и снова останутся со своей вяленой рыбой и страхом перед новым приступом.

Я сел на поваленное дерево. Мысли путались, не находя решения.

Подошёл Савва Болдырев, сел рядом. Молчал долго, потом заговорил:

— Ну сейчас мы их спасли, а что дальше будет, когда мы уйдём? То же самое?

Я развёл руками. Что я мог ответить? Правда была горькой — да, то же самое. Может, через месяц, может, через два, но приступы вернутся.

— Слышал я про такое, — продолжал Савва. — Целая деревня поморов с ума сходила каждую зиму. Кричали, бились, друг друга не узнавали. К весне отпускало, а на следующую зиму — снова. Пока совсем не вымерли или не ушли.

— У поморов хоть рыба всегда есть, — возразил я. — А здесь и её почти нет. Река бедная, летом ещё ловится кое-что, а зимой…

Савва покачал головой:

— Не в рыбе дело, Максим. Ты сам знаешь. Страх их губит. Боятся они этой хвори пуще смерти. И от страха она и приходит снова.

Он был прав. Порочный круг — страх вызывает истерию, истерия усиливает страх. И так до полного истощения, пока последний человек не упадёт без сил.

После полудня ко мне подошла Айне. Села на снег рядом с моим пнём, долго молчала. Потом заговорила, медленно подбирая слова:

— Вы уйдёте, — закончила она за меня. — Уйдёте, и всё начнётся снова. Я видела это в видениях. Мой род исчезнет, как снег весной.

В её голосе не было истерики, только глухая тоска. Она знала правду и смирилась с ней.

— Почему именно ваш род? — спросил я. — У других остяков тоже бывает такое?

— Бывает. Но не так. Наверное, мы прокляты. Давно, ещё при моей бабке, наш род поссорился с соседями. Была большая война, много крови. С тех пор мы живём одни, никто не приходит к нам, мы не ходим к другим. И болезнь пришла.

Изоляция. Я кивнул — всё сходилось.

— А если попробовать помириться? Наладить связи с соседними родами?

Айне покачала головой:

— Они боятся нас. Говорят, мы бешеные, наша болезнь может перейти к ним. Никто не возьмёт жену из нашего рода, никто не отдаст свою дочь нашим мужчинам.

Генетическое вырождение вдобавок ко всему. Близкородственные браки на протяжении поколений. Это тоже ослабляет и тело, и разум.

— Я думаю, — сказал я, оставил шаманку и пошел между юрт.

…Вечером я собрал казаков. Эдакий малый круг нашей экспедиции.

— Что будем делать? — спросил я. — Болезнь вернется, когда мы уйдем.

— Не наша это забота, — сказал Митька. — Мы что, нянек им приставить должны?

— Они язычники, — добавил Прохор. — Может, это божья кара за их поганые обряды?

Но были и другие голоса.

— Люди как люди, — возразил Степан. — Дети у них, бабы. Разве виноваты они, что хворь такая?

Федька, самый молодой из казаков, предложил:

— А что если учить их нашим способам? Огороды там, скотину держать?

Я покачал головой:

— Земля здесь скудная. Ничего не вырастет. И скотина зимой не выживет без запасов корма, а где его взять?

Решения так и не нашлось.

Ночью я не спал. Ходил по стойбищу, проверял больных. В одном из чумов молодая мать укачивала ребёнка, напевая колыбельную. В её голосе слышалась тревога — она боялась, что дитя тоже заболеет.

У костра сидел старый остяк — не из рода Айне, он пришёл с нами. Я подсел к нему.

— Что думаешь об этой болезни, дед?

Он долго молчал, потом сказал:

— Духи земли отвернулись от этого рода. Они одиноки, как волк, отбившийся от стаи. А одинокий волк погибает.

— И что же делать?

— Найти новую стаю или умереть.

…К утру у меня начал формироваться план. Рискованный, спорный, но…

Я нашёл Савву у костра. Он сидел и монотонно точил саблю. Эдакая казацкая медитация, иначе не назовешь.

— Савва, нужно поговорить.

Он отложил оружие, кивнул на бревно рядом. Я сел, собираясь с мыслями.

— Есть только один выход — переселить их в Кашлык.

Савва присвистнул:

— Это ты серьёзно? Целый род?

— А что ещё? Ты сам видишь — здесь они обречены. В Кашлыке хоть под присмотром будут, питание наладим, с другими людьми общаться станут. Изоляция — главная причина беды.

Болдырев почесал бороду, размышляя.

— Дело говоришь. Но как это устроить? Тут человек семьдесят, если не больше. Где их размещать? Чем кормить?