Голодные игры: Контракт Уика (СИ) - "Stonegriffin" - Страница 3

Тем, чего Уик никогда не имел. Семья, где не стреляют. Дом, где не прячут трупы.

И ему предстояло вжиться в эту роль.

Семейная жизнь была гораздо сложнее боёв. Здесь нельзя решать вопросы пистолетом. Здесь нужно… быть Питом.

Или хотя бы выглядеть им.

Он глубоко вдохнул, пытаясь привыкнуть к этой мысли.

У стены висело небольшое зеркало — узкое, со слегка мутным стеклом. Он подошёл к нему.

В отражении на него смотрел подросток. Светлые волосы, мягкие черты, немного круглые скулы, ещё не успевшие стать мужественными. Глаза — тёплые, голубые. Это лицо было слишком добрым. Слишком открытым.

Но за этой мягкостью теперь скрывалось что-то другое. Глубина, которой раньше не было. Тень, которую трудно игнорировать.

Он приподнял подбородок, внимательно изучая себя. Сжал губы. Взгляд — чуть холоднее. Выпрямил спину. В этот момент в чертах проглянул Джон Уик — едва заметно, как тень за прозрачной тканью.

Потом — выдох. Плечи чуть опустились. И отражение снова стало Питом.

Он подошёл к окну.

На улице всё ещё было спокойно. Пекарня просыпалась. Жители медленно выходили кто на работу, кто за водой. Никакой опасности. Никаких стволов, направленных в его сторону. Никаких кланов или заказов.

И всё же он чувствовал угрозу. Не вокруг — в будущем.

Сквозь воспоминания Пита всплыла мысль о Жатве. О её неизбежности. О том, что она приближается, как медленный поезд, который невозможно остановить. И в поведении жителей это тоже читалось: в сутулых спинах, в взглядaх, которые люди украдкой бросали на своих детей. В тишине, которая будто была слишком осторожной.

Он впервые осознал, что этот мир не менее опасен, чем тот, откуда он пришёл. Просто его опасности — другого рода.

И если он попадёт на арену…

Он провёл пальцами по подоконнику, чувствуя потёртость дерева.

Он выживет. Он всегда выживал. Но это больше не будет исключительно его борьба. В этот мир он пришёл не случайно. И он ещё узнает — зачем.

Он повернулся к выходу из комнаты. Ему нужно было спуститься вниз, встретиться с семьей. Привыкнуть к роли Пита, даже если пока она сидит на нём как новая рубашка — неудобно, но постепенно примнётся и станет частью привычки.

Он положил руку на деревянную ручку двери. На мгновение остановился, выдохнул. Собрал себя — Пита, Джона, всё, что он теперь есть — в одну линию.

И открыл дверь.

Мир Пита Мэлларка встретил его хлебным теплом, голосами семьи и тенью приближающейся Жатвы. И он в него вошёл — в первый раз, по-настоящему.

Утро в доме Мэлларков всегда наступало резко, почти без предупреждения, словно сам воздух в узких коридорах и низких комнатах расправлял плечи прежде, чем в них просыпались люди. На первом этаже уже долго и монотонно гремели противни, в печи потрескивали угли, а пол слегка вибрировал от быстрых шагов — всё это было похоже на дыхание большого живого организма, который работал независимо от того, готов ли кто-то к пробуждению или нет. Пекарня никогда не ждала. Работа начиналась ещё до того, как солнце успевало подняться над домами угольщиков.

Спускаясь по деревянной лестнице, он сразу почувствовал на себе атмосферу кухни — смесь тёплого воздуха, запаха дрожжевого теста, древесного угля и слабого кислого оттенка напряжения, которое всегда витало вокруг семьи Мэлларков по утрам. Внизу уже работали все, кто по очереди отвечал за подготовку к началу дня.

Мать, с резкими чертами лица, с волосами собранными в привычный узел под чепчиком, уже раскатывала тесто быстрыми, отработанными движениями, словно хотела успеть всё заранее, чтобы избежать недовольства клиентов. Её рука остановилась всего на долю секунды, когда она увидела его.

Отец, более массивный, с широкими плечами и спокойными, но тяжёлыми движениями, был занят разными мелкими приготовлениями вместе с братьями. Пит для них — привычная часть пекарни, человек, движения которого их уже давно не удивляют. Любое отклонение бросается им в глаза быстрее, чем словами можно описать.

— Ты поздно, — сказала мать ровным тоном. Это было даже не упрёком — скорее частью ритуала.

— Извини, мама… плохо спал, — ответил он с мягкостью, которую подсказывали воспоминания Пита.

Он сел за маленький кухонный стол, неуверенно уложил руки перед собой, стараясь выглядеть так, будто он полностью встроен в эту повседневную жизнь. Внутри него присутствовал странный диссонанс: привычная осторожность Джона и мягкая эмоциональность Пита как будто спорили за право контролировать выражение лица.

Когда он поднялся, чтобы помочь, сразу выдал себя. Он двигался слишком тихо. Слишком аккуратно. Слишком… точно. Этот тип движения был естественным для матерого киллера, но в теле Пита это выглядело странно, почти неправильно.

— Ты сегодня словно кошка. Будто крадёшься.

— Наверное, просто сонный, — он улыбнулся, стараясь придать улыбке ту лёгкую неуверенность, которую Пит часто испытывал.

В течение следующего часа он старался действовать так, чтобы никто не заметил разницы. Он выполнял знакомые по памяти Пита действия: складывал булочки на противни, переносил корзины, подсыпал муку на стол, открывал и закрывал печь. Но при этом ему приходилось постоянно следить за каждой мелочью. Ни одно из этих действий не было естественным для Джона. Но для Пита — всё это было привычным поведением.

Фраза отца стала еще одним небольшим испытанием:

— Поможешь перетаскать мешки к вечеру? Сегодня много заказов.

Обычно Пит отвечал после небольшой паузы, иногда слишком тихо. Уик слишком быстро открыл рот — и тут же закрыл. Сделал вдох. Поймал нужное выражение лица.

— Конечно, — прозвучало мягко, чуть неуверенно, так как Пит бы сказал.

Пока он работал, взгляд автоматически отмечал всё, что могло бы пригодиться в будущем — и эта способность пугала даже его самого, потому что казалась слишком естественной. Мысли текли намного быстрее, чем у обычного подростка.

Пит бы не заметил и половины. Джон — видел всё.

Когда работа закончилась и дом перешёл в своё вечернее состояние — более тихое, более усталое, — Пит поднялся в свою комнату. Шаги ему приходилось контролировать до самого конца: прежний Пит обычно шумел, и теперь, в новых реалиях, он был вынужден был имитировать этот шум, но без чрезмерных усилий.

Комната встретила его тишиной, которую он ощутил почти физически. Он сел на кровать, чуть развалился, пытаясь нащупать в теле привычное давление, ощущение тяжести — но тело Пита было лёгким, слишком гибким, живым.

И только здесь, в одиночестве, он позволил себе выдохнуть. День был сложнее любой схватки. Потому что сражение было не с кем-то — а с собственными рефлексами. Тем не менее, этот выходной день дал ему то, что было ему жизненно необходимо — спокойную, ненавязчивую домашнюю атмосферу, в которой можно было освоиться без лишних подозрений. Он уже взял под контроль свои рефлексы, освоился со своими габаритами и физическими кондициями — это было легко, все же, у него была в распоряжении вся память как Пита, так и Джона. Другое дело, что хоть и проскальзывает что-то хищное в его движениях, для полного эффекта (и превращения из крепкого, но все же совершенно обычного юноши в машину для убийств) еще ой как далеко.

На следующий день предстояло испытание посерьезней — школа. Пит завел будильник на час раньше обычного, чтобы было больше времени наедине с собой. Калитка с привычным стоном откликается на толчок его руки. Металл холодный, даже через тонкие перчатки. В воздухе ещё держится сырость — такая, что пробирает до костей, но не настолько, чтобы стать настоящим холодом. Тщательно закрыв за собой, Пит выдвинулся неспешным шагом, отмечая, как просыпается Дистрикт.

Первым делом появляется угольная пыль — она поднимается из-под ног первых шахтёров, которые выходят из своих домов ещё затемно. Потом начинают открываться жалюзи в окнах — старые, скрипящие, но упрямо служащие ещё одним годом. Затем из печных труб идёт первый дым — кто-то разжигает огонь для каши из кукурузной крупы, кто-то просто пытается просушить вещи, кто-то греет дом перед новым рабочим днём. И только после всего этого оживает сам район — Швабра. Шумно, неровно, словно организм, который долго колеблется между желанием спать и необходимостью жить дальше.