Голодные игры: Контракт Уика (СИ) - "Stonegriffin" - Страница 16

Он видел, как наверху снова собрались те самые люди — бокалы, тихие разговоры, ленивые жесты. Они смотрели, но не задерживались взглядом, отвлекались друг на друга, на смех, на очередную эффектную демонстрацию силы где-то в другом конце зала, где добровольцы снова и снова щедро раздавали зрелище. Интереса к ним не было. Не потому, что они были плохи, а потому, что были слишком тихи для этого места.

Пит отметил это без раздражения. Просто констатировал факт. И именно тогда, наблюдая, как очередная группа наверху полностью теряет к ним интерес, он понял, что аккуратность и сдержанность здесь не работают.

Он наклонился к Китнисс, делая вид, что проверяет крепление тетивы, и негромко спросил, не поднимая глаз:

— Скажи… ты сможешь попасть стрелой в стык между двумя окнами?

Китнисс чуть повернула голову, удивлённо, но без слов, оценила расстояние, угол, высоту. На лице на мгновение мелькнуло выражение чистого профессионального расчёта.

— Да, — так же тихо ответила она. — Если никто не помешает.

Этого было достаточно.

Дальше всё произошло быстро, но не суетливо. Пит сделал шаг в сторону, будто бы просто меняя позицию, и одним резким движением вырвал металлическую пластину из настенной панели обслуживания. Раздался короткий, неприятный звук, но он тут же утонул в общем шуме зала. Он опустился на колено, прикрывшись корпусом, и ножом быстро, без лишних усилий, процарапал на металле одно слово — неровно, глубоко, так, чтобы его можно было прочесть издалека: «ВНИМАНИЕ».

Он выпрямился, встретился взглядом с Китнисс и едва заметно кивнул.

Пит метнул пластину с точностью, в которой не было показухи — только расчёт силы и угла. Металл пролетел по дуге и лёг плашмя точно в стык между двумя плотно прилегающими оконными панелями верхнего яруса, зависнув там на долю секунды, словно сама арена задержала дыхание.

И в следующий миг стрела Китнисс рассекла воздух.

Она вошла точно в центр пластины, с сухим, резким звуком, пригвоздив металл к стеклу, превратив его в знак — грубый, дерзкий, невозможный игнорировать. Разговоры наверху оборвались. Несколько бокалов замерли на полпути ко рту. Люди подались вперёд, к стеклу, всматриваясь в неожиданную надпись и стрелу, которая всё ещё дрожала, отдавая остаточной вибрацией.

Пит не улыбался и не поднимал глаз. Он просто шагнул назад, позволяя Китнисс опустить лук, и почувствовал, как внимание наконец-то сдвинулось, сфокусировалось, нашло их.

Это не было вызовом. И не было бравадой. Это было сообщение. Короткое, ясное и адресованное именно тем, кто привык смотреть свысока: если вы ищете что-то интересное — вы его нашли.

Пит заметил это не сразу, а постепенно, как замечают знакомый, но неприятный рисунок, проступающий сквозь новый слой краски. Вокруг добровольцев — тех самых, уверенных в себе, громких и уже почти коронованных вниманием сверху, — начала складываться плотная группа других трибутов. Они тянулись к ним естественно, без приказов и уговоров, словно подчиняясь какому-то негласному правилу: держаться ближе к тем, кто выглядит сильнее, заметнее и увереннее.

Со стороны это выглядело почти карикатурно и до странности знакомо. Питу это напоминало школьный двор, где вокруг популярного спортсмена и его команды всегда находилась шайка прилипал — тех, кто смеётся громче нужного, кивает чаще, чем думает, и готов подхватить любое решение, лишь бы не оказаться по другую сторону. Здесь всё было то же самое, только ставки несравнимо выше, а последствия куда страшнее.

Он видел, как они начинали тренироваться вместе, делиться оружием, советами, даже редкими улыбками, создавая иллюзию союза, который на самом деле держался исключительно на страхе и расчёте. Добровольцы задавали тон, а остальные подстраивались, соглашаясь на роль второстепенных фигур в чужой игре, надеясь, что коллективная сила защитит их хотя бы на первых этапах.

Пит вспоминал прочитанное и услышанное — обрывки аналитических материалов, старые записи Игр, комментарии, которые он ловил краем уха. Подобное происходило почти всегда. В начале арены большинство трибутов сбивались в группу, которая действовала как чистильщик: сообща они выслеживали и уничтожали тех, кто не вписывался, кто был слабее, одиночек, тех самых изгоев, которых удобнее всего было убрать без риска. И только после того, как арена «очищалась», эта временная стая начинала пожирать сама себя.

От этой мысли Питу становилось холодно и неприятно, не из страха, а из отвращения. Он относился к подобной стратегии с откровенным презрением. В ней не было ни чести, ни настоящей силы — только коллективная жестокость, прикрытая удобными оправданиями. Это была не стратегия выживания, а проявление стадного инстинкта, усиленного правилами игры.

Чем больше людей стекалось к добровольцам, тем яснее становилось: когда придёт время, предательство будет таким же организованным и хладнокровным, как и их нынешнее «единство».

Наблюдая за тем, как группа вокруг добровольцев постепенно уплотняется, Пит поймал себя на мысли, которая показалась ему одновременно холодной и предельно логичной. Чем больше их соберётся в одном месте, тем проще с ними будет работать. Не нужно будет выслеживать одиночек, тратить время и силы на поиски, гадать, откуда ждать удара. Они сами соберут себя в удобную цель, сведут сложную задачу к вопросу расстояния, тайминга и одного-единственного верного момента.

Он видел, как уверенность в численности постепенно превращается у них в нечто почти осязаемое — в расслабленность, в громкий смех, в лишние движения. Они начинали верить, что количество само по себе является защитой, что если рядом достаточно людей, то опасность рассосётся, отступит, выберет кого-то другого. Пит знал, насколько это наивно. Масса не защищает — она замедляет. Она шумит, оставляет следы, требует ресурсов и внимания. Чем больше людей, тем больше ошибок, и тем легче предсказать поведение всей группы целиком.

Ему даже не нужно было представлять конкретный сценарий — достаточно было общего принципа. Толпа всегда движется по инерции, всегда реагирует медленнее, всегда верит, что ответственность распределена между всеми сразу. А значит, в критический момент каждый будет ждать, что первым среагирует кто-то другой.

Мысль о том, что они считают численность своей страховкой, вызывала у Пита не злорадство, а почти раздражённое спокойствие. Если они уверены, что толпа их спасёт, значит, они не понимают, где находятся и в какой игре участвуют. И если придёт момент, когда эту уверенность придётся разрушить, он не станет переубеждать их словами.

Он решил для себя просто и ясно: если они собираются играть в безопасность числом, он готов показать им, насколько ошибочен этот подход.

И всё же, за этой холодной, почти механической логикой, за расчётами дистанций и ошибок толпы, в голове Пита оставался участок, который упрямо отказывался работать так же чётко и безжалостно. Мысли о добровольцах и их свите укладывались в понятную схему — выбор, расчёт, ответственность за принятое решение. А вот остальные… остальные не вписывались ни в одну из привычных категорий.

Он думал о тех, кто оказался здесь не потому, что хотел славы, денег или внимания, а потому что вытянул не тот клочок бумаги, потому что оказался не в том месте и не в то время. О тех, чьи движения в тренировочном зале были неловкими, чьи взгляды постоянно метались, будто ища выход, которого не существовало. О детях, по сути, которых система аккуратно, без лишнего шума, перемолола и выставила на арену ради развлечения.

Особенно его мысли снова и снова возвращались к Руте. Она была слишком маленькой для всего этого — для оружия, для взглядов сверху, для самой идеи того, что кто-то должен решить, заслуживает ли она жить ещё один день. Пит вспоминал, как она двигалась: легко, почти по-птичьи, словно всё ещё верила, что ловкость и тишина могут защитить от мира. И в этом было что-то невыносимо неправильное.