Голодные игры: Контракт Уика (СИ) - "Stonegriffin" - Страница 12

Цеп был полной противоположностью, и в то же время — её зеркальным отражением. Он выделялся сразу, без усилий, одним своим присутствием, словно вокруг него пространство непроизвольно освобождалось. Высокий, широкоплечий, с той спокойной, тяжёлой основательностью в движениях, которая не нуждается в демонстрации силы. В этом теле чувствовалась привычка к физическому труду, к нагрузке, к боли, принимаемой как часть повседневности.

Пит заметил это не сразу — не как отдельный жест или явное действие, а как общее напряжение, едва уловимую линию, протянувшуюся между Цепом и Рутой, которая ощущалась сильнее любых слов. Он не смотрел на неё прямо, почти избегал задерживать взгляд, и именно это выдавало больше всего. Его внимание было постоянным, фоновым, как у человека, который боится смотреть слишком открыто, потому что тогда боль станет невыносимой.

В его позе не было агрессии или соперничества — ни малейшего. Напротив, вся его сдержанная, тяжёлая фигура словно была обращена не к площади, не к ведущей, не к происходящему ритуалу, а внутрь, к необходимости держать себя в руках. Когда Рута слегка сдвигалась с места или поднимала голову, Цеп реагировал почти незаметно: едва заметное напряжение в плечах, чуть более пристальный поворот головы, будто он хотел убедиться, что она всё ещё здесь, всё ещё цела.

Это было не внезапное чувство, не порыв, возникший на Жатве. Это была забота, выношенная годами — старший брат, сосед, защитник, тот, кто слишком рано понял, что мир не щадит слабых, и слишком часто оказывался тем, кто стоит между опасностью и теми, кто не способен дать отпор. В его взгляде читалось отчаяние, но не громкое, не истеричное — тихое, сдержанное, почти достойное. Отчаяние человека, который знает, что не может изменить правила, но всё равно ищет способ смягчить удар, даже если этот способ — просто быть рядом ещё несколько минут.

Питу вдруг стало ясно, что на арене Цеп будет думать не о победе и не о славе. Его главной мыслью станет Рута — её безопасность, её шанс выжить, даже если этот шанс будет стоить ему всего. И в этом было что-то пугающе знакомое. Он слишком хорошо знал, как выглядит человек, для которого защита другого становится важнее собственной жизни, и понимал, что именно такие решения делают арену ещё более жестокой, чем она есть на самом деле.

Между Жатвой и ужином время будто сжалось, превратившись в цепочку коротких, но насыщенных эпизодов, каждый из которых оставлял после себя ощущение недосказанности. Их вежливо, но настойчиво сопровождали по коридорам поезда, следя, чтобы никто не отстал и не свернул не туда, Эффи что-то объясняла на ходу — про расписание, про «важность соблюдения протокола», про то, как им повезло с размещением, — и её голос звучал почти бодро, как будто за этим маршрутом не стояла чужая судьба. Пит слушал вполуха, больше отмечая детали: как Рута всё время держится ближе к Китнисс, как Цеп идёт чуть позади, словно автоматически занимая позицию, с которой удобнее следить за всеми сразу, и как сам он ощущает странное раздвоение — внешне подросток, внутри человек, привыкший считать подобные моменты подготовительной фазой.

Было время умыться, переодеться, просто посидеть в одиночестве, глядя в окно на медленно проплывающие поля Дистрикта 11, и это спокойствие казалось почти обманчивым. Пит ловил себя на том, что тело постепенно расслабляется, но разум остаётся настороженным, будто он всё ещё на задании, где каждая мелочь может оказаться важной. К ужину они подошли уже немного другими — не такими растерянными, как сразу после церемонии, но и не успевшими привыкнуть к новому статусу. Это был промежуток, тонкий и хрупкий, когда люди ещё помнят, кем были утром, но уже начинают понимать, кем их пытаются сделать к вечеру.

Ужин получился странным — неофициальным, немного неловким и при этом неожиданно живым, словно кто-то на короткое время приоткрыл окно в обычную человеческую реальность, где люди просто сидят за столом и разговаривают, а не ждут, когда их отправят убивать друг друга. Большой обеденный зал поезда был освещён мягко, почти уютно, еда выглядела щедро даже по меркам Капитолия, и всё это создавало ощущение неправильности происходящего, которое Пит ощущал особенно остро.

Они сидели все вместе — он, Китнисс, Рута и Цеп, — и Пит поймал себя на мысли, что со стороны это могло бы выглядеть почти как обычная компания, если не задумываться о причинах, по которым они здесь оказались. Он ел медленно, больше из необходимости, чем из аппетита, позволяя разговору течь мимо и внимательно наблюдая за тем, как взаимодействуют остальные.

Больше всего говорили Рута и Китнисс, и в этом не было ничего удивительного. Рута оживилась заметно, стоило ей оказаться за столом и почувствовать себя не объектом всеобщего внимания, а просто участницей разговора. Она рассказывала о садах в Дистрикте 11, о деревьях, на которые умеет взбираться быстрее, чем взрослые успевают заметить, и о том, как различает птичьи сигналы — не как красивую теорию, а как часть повседневной жизни. Китнисс слушала её внимательно, с тем самым выражением лица, которое у неё появлялось, когда речь заходила о чём-то настоящем, не показном, и иногда задавала короткие, точные вопросы, словно примеряя услышанное к собственному опыту охоты и выживания.

Пит почти не вмешивался, лишь иногда улыбался или кивал, давая понять, что он здесь и слушает. Ему было достаточно просто наблюдать за этим диалогом, за тем, как Китнисс инстинктивно подстраивается под Руту, упрощает формулировки, не потому что считает её слабой, а потому что хочет быть понятой. Внутри у него было тихо и спокойно, и это спокойствие казалось чем-то хрупким, но ценным — редким моментом, который не хочется нарушать лишними словами.

Цеп, напротив, говорил мало и ел быстро, почти демонстративно сосредоточенно. Его молчание не было пустым — в нём чувствовалось напряжение, сдерживаемая злость, направленная не столько на сидящих за столом, сколько на саму ситуацию. Иногда он бросал короткие реплики, сухие и резковатые, особенно когда разговор касался Капитолия или Игр, и в этих словах проскальзывало пассивное раздражение, словно он каждый раз напоминал себе и другим, что не собирается делать вид, будто всё это нормально.

Пит реагировал на это спокойно, не пытаясь сгладить углы и не вступая в спор. Он понимал это состояние слишком хорошо, чтобы воспринимать его как личную агрессию. Иногда он отвечал коротко и доброжелательно, иногда просто переводил взгляд на Руту или Китнисс, позволяя разговору вернуться в более лёгкое русло. Его присутствие было тихим, почти фоновым, но именно это, как ему казалось, и помогало удерживать общую атмосферу от резкого срыва.

Когда ужин подходил к концу, Пит поймал себя на неожиданной мысли: за этим столом собрались люди, которые в других обстоятельствах могли бы быть союзниками, друзьями, просто знакомыми, связанными не страхом, а выбором. И от этого становилось одновременно теплее и тяжелее. На фоне этих мыслей, неловкое, скомканное прощание и путь до своего вагона прошел на автомате — лишь затем, чтобы вновь сосредоточиться, увидев, как Хэймитч жестами подзывает их к себе в купе.

Хэймитч был пьян сильнее, чем раньше, и на этот раз это не выглядело как привычная маска. Он сидел, развалившись на диване, одна нога вытянута, другая подогнута, бутылка валялась рядом, а стакан давно потерял смысл. Его лицо было усталым, грубым, словно он не спал много лет подряд, и в глазах плескалось что-то тёмное, почти злое — не к ним, а ко всему миру разом.

— Закрыли дверь, — буркнул он, даже не поднимая головы. — И садитесь. Это ненадолго, но вам не понравится.

Пит сел первым, спокойно, без резких движений, Китнисс — осталась стоять ещё пару секунд, будто раздумывая, не развернуться ли и не уйти прямо сейчас. В итоге она села напротив, но напряжение в ней ощущалось почти физически.

Хэймитч поднял голову, обвёл их мутным взглядом и усмехнулся.

— Думаю, вы уже начали воображать себе всякое, — сказал он хрипло. — Союзы. Дружбу. Может, даже что-то вроде… справедливости.