Голодные игры: Контракт Уика (СИ) - "Stonegriffin" - Страница 1

Панем редко выглядел приветливо, даже на самых старых картах, выцветших и потрёпанных, которые иногда встречались в школьных классах. Но вживую он казался ещё суровее. Это была страна, выстроенная на развалинах давно умершего мира — своего рода шрам на теле истории, который все видели, но никто не смел обсуждать открыто. Иногда казалось, будто сама земля тут помнит боль и сопротивление, а воздух пропитан чем-то тяжёлым, что невозможно выветрить.

Когда-то, задолго до появления Капитолия и его железных пальцев, державших страну в кулаке, континент был другим. Он шумел миллионами голосов, расчерчивался дорогами, сиял огнями городов. Но после катастроф — природных и созданных людьми — мир превратился в то, что теперь называлось Панемом: центральный город-государство, окружённый двенадцатью (а когда-то тринадцатью) дистриктами. Капитолий стал сердцем, а дистрикты — органами, которые должны работать без сбоя, иначе тело сломается.

Но сердце у этого тела было капризным, прихотливым и жестоким.

Если бы кто-то мог подняться высоко-высоко над землёй, настолько высоко, чтобы увидеть всю страну целиком, Панем выглядел бы странным. Капитолий — ярким пятном, почти искусственным, как слишком яркая краска на старой фотографии. Дистрикты — серыми, тусклыми, различимыми лишь по очертаниям местности: поля, заводы, леса, шахты. В некоторых — зелень и ровные ряды посевов, в других — серые коробки фабрик. Где-то блестела вода, где-то клубился дым.

Чем дальше от Капитолия, тем темнее становились цвета.

И самым тёмным местом была восточная граница Панема — там, где находился Дистрикт 12.

Если смотреть на карту, Дистрикт 12 занимал небольшое пространство у подножия Аппалачских гор — будто кто-то нечаянно уронил туда крошку графита. Ничего значительного, ничего впечатляющего. Место, где живут те, о ком вспоминают только раз в году — когда забирают дань.

Но если идти по его улицам, всё ощущалось совсем иначе.

Дистрикт 12 делился на зоны: центр, более аккуратный, с одноэтажными магазинами, административными зданиями и патрульными. А дальше — более растрескавшиеся тропинки, длинные ряды покосившихся домов, узкие переулки, в которых пахло углём, пылью и едой, которой всегда не хватало.

И дальше — Шахтёрский край, или просто Шлак, как его называли местные. Там жили самые бедные. Там дымились печные трубы, там вещи передавались от семьи к семье, пока не разваливались окончательно. Там дети росли слишком быстро, потому что времени на детство не было.

12-й дистрикт был миром противоречий: тихим, но наполненным давящими невысказанными страхами. Местом, где жизнь была тяжёлой, но привычной; где каждый день похож на предыдущий, и это — одновременно утешение и приговор.

Уголь определял практически всё в жизни дистрикта. Он коптил стены в домах, пропитывал запах одежды, въедался под ногти, покрывал ботинки серой пылью. Даже воздух здесь словно был тяжелее, насыщен крупинками чёрного каменного пепла.

Мужчины возвращались со смен серые от угля, женщины таскали воду, чинили одежду, искали любые способы получить лишнюю порцию еды. Дети учились, но знали, что школа — не путь к карьере, а короткая передышка перед тем, как они тоже окажутся перед лицом тяжёлой работы или тяжелой реальности.

Но были в этом месте и тихие, живые штрихи. Голоса на рынке. Смех малышей, которые ещё не понимали, как мало у них шансов. Деревья на окраине, где свет был мягче. Пахнущий мукой дом пекаря Мэлларков — один из немногих, где утром воздух был сладким, а не дымным.

И всё же даже там всегда чувствовалась тень — тень Капитолия и его «традиций». Особенно ближе к весне.

Особенно перед Жатвой.

Жатва была как ржавый нож, ежегодно проходившийся по дистрикту, оставляя после себя холод и пустоту. Никто этого не говорил вслух, но каждый чувствовал: в этот сезон воздух становился напряжённее, голоса тише, взгляды — внимательнее. Списки имён тянулись длинными колонками, судьба каждого могла повернуться в один случайный миг.

И чем ближе был день выбора, тем сильнее жители 12-го Дистрикта ощущали невидимый шорох — будто Панем сам затаивал дыхание, предвкушая шоу, которое увидит весь Капитолий.

Но до Жатвы было ещё несколько недель.

Ещё несколько дней относительного покоя, прежде чем страны вновь завладеют страх и надежда — две эмоции, которые Капитолий искусно смешивал, как опытный алхимик.

Капитолий проделал идеальную работу, превращая Панем в машину, где каждый винтик знает своё место. Дистрикты не просто были разделены — они были разбиты на куски, которые никогда не могли собраться вместе. Транспорт — под контролем. Коммуникации — под запретом. Карты — искажённые. История — переписанная.

В итоге каждый дистрикт был будто островом — не только физически, но и психологически.

Двенадцатый — остров среди гор. Одинокий, бедный, почти забытый. Место, где люди живут, потому что больше идти им некуда.

И всё это — под постоянным, хоть и скрытым, взглядом Капитолия.

Иногда кажется, что такие места ничего не значат в большой истории. Что там ничего не происходит, кроме обычной рутины. Но Панем был страной, где самые тихие уголки могли стать центрами бурь. Где из малых дистриктов выходили большие истории.

И хотя никто в Дистрикте 12 об этом пока не знал, их жизнь совсем скоро должна была измениться.

Не только из-за очередной Жатвы.

Не только из-за игр.

А потому что однажды утром, в небольшом доме пекаря, в обычной маленькой комнате кто-то проснётся — и вместе с ним проснутся чужие воспоминания, чужая воля, чужой опыт и чужая судьба, переплетённые с жизнью обычного мальчишки из угольного дистрикта.

Но до этого мгновения оставалось ещё несколько минут — и Панем пока продолжал жить своей привычной тихой, суровой жизнью, не подозревая, что скоро в неё вмешается человек, который когда-то был самым опасным убийцей совсем другого мира.

Дистрикт 12 просыпался медленно, будто нехотя. Здесь редко кто вставал с радостью — разве что пекари, которым нужно было запускать огонь в печах ещё до рассвета. Остальные двигались вяло, потягиваясь, будто надеясь, что сегодняшний день окажется хоть немного легче предыдущего. Но чудеса в 12-м Дистрикте были такой же редкостью, как солнечные дни зимой.

Утро начиналось с дыма. Тонкие струйки поднимались от печных труб, стелились по крыше, смешивались с утренним туманом. В воздухе стоял едва уловимый запах угля — он был везде, в каждом вздохе, в каждом вздохновении. Казалось, что сам воздух здесь тяжелее, чем где-либо ещё в Панеме.

Горы на горизонте отбрасывали длинные тени, которые медленно втягивались в себя, когда солнце поднималось. Вышедшие на улицу люди выглядели как силуэты: серые куртки, заплатанные брюки, платки на головах — все старались скрыться от утреннего холода. Дома были однообразными, как будто их строили по одной и той же схеме: низкие, деревянные, слегка перекособоченные, с окнами, затянутыми тонкой плёнкой вместо стекла.

Здесь редко слышались громкие разговоры. Люди привыкли к тишине. Привыкли замечать взглядом, но не словами. Привыкли жить так, чтобы Капитолий видел как можно меньше.

Но если пройти чуть дальше, по главной улице, свернуть за грубой кирпичной стеной магазина и миновать небольшую площадь с лавками, которые открывались только днём, — можно было увидеть одну из немногих частей дистрикта, в которой по утрам было тепло.

Это была пекарня семьи Мэлларков.

Пекарня стояла чуть в стороне от плотной застройки, будто сама по себе. Не роскошная, не богатая, но заметно ухоженная по меркам Дистрикта 12. Белёные стены, аккуратная вывеска, тёмная черепичная крыша — всё это говорило о том, что здесь, в отличие от большинства местных домов, стараются поддерживать порядок.