Усни со мной (СИ) - Элис Алина - Страница 4

Захожу в ванную, ожидая, как минимум, золотой унитаз, но нет, всё-таки какие-то представления о вкусе у этих ребят есть. Зато душ и ванна выглядят как часть какого-то дорогущего спа: с подсветкой и массажем, с миллионом кнопок. Гель для душа без запаха, так же, как и шампунь и кондиционер. Видимо, мой пациент и правда аллергик. Возможно, даже астматик.

Я не рискую жать на кнопки, поэтому просто быстро купаюсь и выхожу, завёрнутая в полотенце. Уже почти готова сбросить его, чтобы надеть униформу, но что-то меня останавливает. Я настороженно скольжу глазами по карнизу, до светильника под потолком. И... вижу красную точку. Камера.

На этот раз не страх, а злость вспыхивает в груди. Я запахиваю полотенце поплотнее, хватаю униформу и снова закрываюсь в ванной. Внимательно исследую потолок и стены — кажется, здесь чисто.

Переодеваюсь и возвращаюсь в комнату. Форма сидит хорошо, не слишком плотно, но и не болтается. В такой удобно работать. Стягиваю волосы в пучок. Стараясь не делать это слишком демонстративно, внимательно осматриваю стены и нахожу ещё две камеры — одну у картины, висящей напротив кровати, а вторую — напротив входа в комнату.

Меня передёргивает — хорошо, что я не ходила по комнате голой!

Стук в дверь возвращает меня в реальность — уже почти время. За мной заходит Юрий. Не здороваясь, указывает рукой на выход.

Иду, с трудом поспевая за его быстрыми шагами. Тёмный коридор, резные детали на потолке, тяжёлые светильники. Седой бросает мне отрывисто указания.

— В глаза не смотреть. Работать молча. Вопросов — минимум.

Он сворачивает в проход так резко, что я чуть не врезаюсь в стену. Продолжает:

— Если нужна диагностика или анамнез — запиши, что именно и передай мне.

— Как мне обращаться к пациенту? — я решаю уточнить, хотя после всех инструкций любое уточнение кажется почти преступлением.

Юрий хмыкает. Мы останавливаемся перед массивной дверью.

— Воланд. Но лучше никак не обращаться. Ты здесь для дела, не для разговоров.

— Воланд? Как у Булгакова? Это настоящее имя? — восклицаю удивлённо.

Ой. Три вопроса за раз.

Седой не снисходит до меня с ответом. Открывает дверь, и я прохожу в комнату с мраморными колоннами и высоченными потолками.

Назначение комнаты непонятно — здесь нет ни кушеток, ни кроватей. Но это и не офис, несмотря на стол и стулья.

В комнате неяркий свет, стены чёрные. Я замечаю высокий мужской силуэт у окна.

Почему-то в горле встаёт ком.

Он — воплощение этого тёмного параллельного мира. Я не вижу его лица, но уже чувствую энергию — тяжёлую, концентрированную. Сдержанную и холодную. Создающую дистанцию. Но не от пустоты внутри. А от того, что может сдетонировать так, что выжжет всё вокруг.

Мужчина у окна медленно поворачивается. «Не смотреть», — запоздало вспоминаю я указания седого. Но поздно — цепкие, чёрные глаза прошивают меня насквозь, как игла бабочку.

Воланд

В воздухе висит тяжесть. Чутьё шепчет мне: не всё хорошо. На это нет ни одной рациональной причины — мы сидим в закрытом специально под нас баре на крыше небоскрёба. Уже практически договорились об условиях, и я считываю нетерпение на лице Глеба — младшего из моих парней здесь. Но я медлю. В голове мутно.

Здесь нет ни одного лишнего человека: все проверены, пробиты, изучены до молекул моей службой безопасности.

Я бросаю взгляд на Арта. Он едва заметным движением вскидывает подбородок — не видит никаких проблем.

Арт мне как младший брат. Я доверяю ему, как себе. Наши отцы потом и кровью отвоевали себе место в криминальном мире ещё до нашего рождения.

Мой отец — кандидат физических наук, но с академической карьерой не задалось, и он ушёл в тень: валютные операции, серый импорт. Объединился с отцом Арта, который крышевал спекулянтов. Небольшая банда, знаменитая жёсткими принципами, разрослась в целую империю всего за десять лет. Пережила девяностые, набрала мощь, выживая не только за счёт жёсткости и принципиальности, но и за счёт мозгов моего отца и отчаянности отца Арта.

Но никакой интеллект не может просчитать все риски. Так что последние шесть лет я управляю системой сам, а Арт стал моей правой рукой. Отцов мы навещаем на девятый день после Пасхи. На кладбище.

У нас два направления: серый импорт и защита политической элиты, по-простому — крышевание.

На мне — серый импорт, Арт — за крышу. Взгляды у нас в последнее время расходятся: я уверен, что надо избавляться от средневековых методов и переходить на современный формат, легализовать всё, что возможно. Например, я уже закрыл контрабанду, и как раз вовремя — в тот год сели почти все контрабандисты. Арт — за традиции. Считает, что нововведения убьют суть нашего дела. Но разница мнений — это нормально. И решения всё равно принимаю я.

Сегодня речь идёт об открытии нового канала: поставках технологического оборудования и обработанного золота из Турции и Эмиратов через серую зону. Если этот канал пойдёт, за ним — три страны, семизначные цифры, и одна фамилия, которую нельзя писать на бумаге.

Мы уже работаем с Бешеным и его ребятами по автомобилям, и нареканий никогда не было. Хотя в принципе те, к кому у нас есть нарекания, долго не живут.

Перечитываю условия ещё раз: все как и договаривались. Но я как будто не могу ухватить мысль, которая созрела и уже где-то на поверхности. В голове пелена. Эта пелена уже стала привычной в последние месяцы — потому что я не сплю уже больше полугода.

Арт толкает меня под столом ногой — мы сидим уже два часа, и пора бы заканчивать. Официанты ждут сигнала, чтобы подлить коньяка, но ни я, ни Бешеный не приложимся к бокалам, пока я не дам окончательного одобрения сделки.

Мне не нравится принимать решение в ватном состоянии, но выбора нет. Киваю, подтверждая, что мы договорились. Собираюсь, жму руку Бешеному — это тоже ритуал, от которого я бы предпочёл отказаться. Тощий официантик в белом доливает в бокал тёмную жидкость. Бешеный криво улыбается, поднимает стакан с коньяком. Ответным жестом я подношу свой, чокаюсь.

Вместо звона хрусталя воздух разрывает выстрел. Пальцы обжигает порохом, коньяк хлещет на стол.

Тело само срабатывает — лечу на пол, прикрывая Арта. Еще выстрел. Пахнет жжённой серой.

Вижу осколки, слышу чей-то хрип. Перед глазами чёрные мушки. Выдираю из кобуры ствол, ловлю белую рубашку в фокус и стреляю. Мимо. Фокус плывёт. Скалюсь, выпускаю ещё пулю. Снова мимо.

Официантик перекатывается по полу, уходит к выходу. Юркий, резкий. Профессионал. Стреляю ещё раз, достаю его в ногу. Вижу, что Бешеный блокирует дверь, в обеих руках по пистолету. Орёт.

Парни сгруппировались, тощего уже вытаскивают, обезоруженного. Глаз заплыл, на белом воротнике бурые пятна.

Арт поднимается, зрачки расширены, рубашка разорвана.

— Воланд, этот х... — в последний момент исправляется, — хрен на мне.

Я морщусь — даже в такой ситуации. Арт знает, что я не признаю брань.

— Стой. Проверь наших ребят. Всех. Особенно Глеба.

— Они чистые, Юра отвечает за каждого.

Я прикрываю глаза. Подавляю нахлынувшую слабость. Добавляю металла в голос.

— Проверь. Сам, без Юры. Мне отчёт на стол через полчаса.

— Принято, — у Арта на челюсти ходят желваки.

Но проверять ничего не приходится — в зал влетают парни Бешеного. Слышу отборный мат, и почти сразу их лидер подходит ко мне.

Боковым зрением вижу, как в углу бледнеет Глеб. Киваю Арту перекрыть выход.

Бешеный недобро смотрит в угол. В его кряжистой фигуре читается напряжение и готовность. Выплёвывает:

— Воланд, крыса с твоей стороны.

Глеб подчёркнуто расслаблен и спокоен. Будничным жестом проводит по выбритым узорам на затылке.

Но я уже вижу, как у него дёргается жилка на виске. И чувствую его страх. Липкий, вязкий.

Подхожу к Глебу. Смотрю в глаза. Нахожу там все ответы. Ну вот и хорошо, сэкономили время на проверке. Ствол твёрдо ложится в руку.