Усни со мной (СИ) - Элис Алина - Страница 23

Я дотягиваюсь рукой до ноутбука, нажимаю на кнопку. Жду, пока прокрутится логотип трекера. Смотрю на результат и бессильно откидываюсь на подушку. Так я и думала.

Воланд спал меньше часа. Чуть-чуть лучше, чем до начала терапии, но значительно хуже всех последних дней.

Что теперь будет? Как я буду дальше его лечить? Что он сам об этом думает? Голова разрывается от вопросов, на которые у меня нет ответа. Ещё хуже, что я здесь в полностью зависимом положении — что бы я ни придумала, у Воланда может быть другое мнение, и мне придётся ему подчиниться. Малодушно думаю, что может так даже лучше — мне ничего не нужно решать.

Логичнее всего, что для Воланда это — неожиданное осложнение. Проблема. Он выглядит как человек, который хорошо справляется с проблемами — вот пусть и решает. Парадоксально, но опасности я от него не чувствую — на уровне интуиции ощущаю, что он не причинит мне вреда. Скорее, наоборот, только в его присутствии я чувствую себя безопасности. Может, потому, что знаю — я его ключ ко сну.

Иду в душ, потом вдумчиво занимаюсь йогой целый час. Решаю, что самым правильным будет просто сделать вид, что ничего не произошло. Попробовать продолжать терапию, может, даже вернуть барьер — но теперь не для Воланда, а для нас обоих. Но тут же представляю, как я коснусь его снова — и под коленями рождается такая слабость, что я вынуждена сесть.

На часах уже девять. Я решаю позвонить маме. Стараюсь сейчас звонить ей чаще — все вопросы с домом уже улажены, и она полностью успокоилась. Настолько, что начала задавать вопросы, на которые мне сложно отвечать: почему у меня не работают сообщения, почему она не может мне позвонить. Я объясняю это поломкой телефона, но даже маму, далёкую от техники, это объяснение не очень устраивает. Вчера она просила меня приехать на выходных, и мне пришлось сказать, что из-за наплыва клиентов я работаю и в субботу, и в воскресенье.

От мысле о работе настроение падает — кабинет сейчас закрыт, и я не представляю, когда смогу открыть его снова. Света скоро вернётся из отпуска, и мне предстоит как-то связаться с ней, объяснить ситуацию. Вся жизнь как будто стоит на паузе, пока я не вылечу Воланда.

Телефон звякает, и я подношу трубку к уху.

— Мама, доброе утро!

— Доброе, Ева, — мама заходится глубоким кашлем. Голос её звучит слабо, и я слышу, что на фоне она шуршит чем-то, потом пьёт воду.

— Ты болеешь?

— Да что-то промёрзла вчера, похоже.

Она снова кашляет, с такими хрипами, что у меня мороз пробегает по коже. С её здоровьем любая болезнь проходит тяжелее.

— Температура есть?

— Сбивала, сейчас нормальная.

— Нормальная это какая? — я не верю ей.

Мама молчит, и я уже думаю, что связь оборвалась, но потом понимаю — ей тяжело говорить, и она просто собиралась с силами.

— Нормальная — это меньше тридцати восьми. Ева, я взрослый человек. Вполне о себе могу позаботиться.

Все силы её ушли на эту фразу, и сейчас я слышу, как она тяжело дышит в трубку.

— Хорошо, мам. Отдыхай, я позвоню тебе попозже.

Меня окутывает чувство вины. Если бы я могла, я бы уже мчалась к ней. У неё может быть и температура за сорок, и пневмония, и что угодно — и мама ничего не скажет, чтобы меня не тревожить. А с её диабетом и почками любой из этих вариантов становится опасным для жизни.

Я беру трубку снова и диктую просьбу женскому голосу: срочно отвезти жаропонижающее, антибиотики и лекарства от кашля по маминому адресу. Надеюсь, она уже вызвала участкового врача.

Звоню маме снова в двенадцать — узнать, приехали ли лекарства и удалось ли ей поспать. Но мама не берёт трубку. Я прошу соединить снова и снова, перезваниваю через полчаса — ответа нет.

Меня охватывает паника. Эти светлые, большие комнаты с роскошной обстановкой, сейчас чётко ощущаются тюрьмой — тем, чем они на самом деле и являются. Кажется, даже воздух здесь спёртый и тяжёлый.

Стук в дверь — Тайсон пришёл забрать меня на прогулку.

— Опять обед не съела, — он неодобрительно смотрит на полный поднос. — Шеф будет недоволен.

— Аппетита не было.

Мы идём по дорожке, но сегодня никакой радости от прогулки нет. Я смотрю себе под ноги, судорожно перебирая в голове причины, почему мама не отвечает. Скорее всего, она просто спит, но что если нет? Фантазии меня заводят в такие дебри, что к глазам начинает подступать влага.

— Тайсон, — я останавливаюсь.

Мы стоим у беседки, увитой плющом.

— А?

Наше общение с первых же дней отличается от всей остальной коммуникации с местными людьми. Оно — будничное, обычное. Нормальное человеческое. Иногда он даже может пошутить, и в целом его отношение ко мне — покровительственное. Не равнодушное вплоть до брезгливости, как у Юрия. Поэтому я решаюсь попросить. Я уже поняла, что единственное, что уважают эти люди — сила. Поэтому подавляю желание расплакаться, добавляю уверенности в голос.

— Мне очень нужно навестить маму.

— Как ты себе это представляешь, девочка? — Тайсон хмыкает. — Ты спокойно выйдешь отсюда, сходишь к маме и вернёшься, когда посчитаешь нужным?

От волнения я отвечаю слишком громко и слишком быстро:

— Нет, всё на ваших условиях. Я согласна на любые. Мама заболела, и, кажется, это серьёзно. Не берёт трубку. У неё никого нет кроме меня.

Тайсон задумчиво смотрит поверх моей головы. Трёт переносицу.

— Мы можем отправить лекарства, врача пригнать.

Я сжимаю руки в кулаки за спиной, так, чтобы он не видел. Ногти впиваются в ладонь. Я всегда считала плюсом свою способность сглаживать углы и находить компромиссы, но сейчас она играет против меня. Придётся учиться действовать по-другому.

— Я уже попросила лекарства. Врач — это хорошо, но дочь он не заменит.

— Нет, Ева, это не вариант.

— А... Это разве вы решаете? — я вскидываю подбородок.

— Да, Ева. Это я решаю, — он смотрит на меня насмешливо. — Не нервничай. Всё будет нормально с матерью, мы присмотрим.

Меня накрывает бессилие. Опять они решают все за меня, как будто я кукла, марионетка, купленный товар. Отчаяние поднимается в груди колючим облаком. Я смотрю на него с вызовом.

— В ваших интересах, чтобы я чувствовала себя нормально и продолжала лечение.

Я говорю резко, но уже чувствую, как слёзы предательски побежали по щекам. Плохой из меня боец.

Глаза Тайсона блестят холодным блеском. Как глазурь на керамической кружке. На мгновение его лицо становится хмурым, но почти сразу уголки губ снова ползут вверх в ироничной улыбке.

— Мы о своих интересах позаботимся сами.

Все мои попытки сдерживаться больше не имеют смысла, и я отворачиваюсь, дав волю слезам. Они текут по щекам солёными ручьями, стекают по шее, расплываясь мокрыми пятнами на рубашке.

— Она права.

Густой, низкий тембр перекрывает мои всхлипы, и я не сразу понимаю, откуда он, хотя владельца этого голоса я узнаю безошибочно с первых секунд. Когда я поворачиваюсь, Воланд уже вышел из-за беседки, увитой плющем. Бессонная ночь мало отразилась на его внешности — он выглядит свежим и собранным. На Воланде чёрная рубашка с коротким рукавом и джинсы — это первый раз, когда я вижу его одетым настолько неформально. Правда, даже в этой простой одежде он выглядит внушительно и строго.

Тайсон сохраняет невозмутимость, хотя напряжённая спина выдаёт, что ему приходится приложить для этого усилия.

— Как скажешь, шеф. Отвезти?

Поразительно, как быстро он переключается — иерархия действует как отлаженный механизм.

— Да. Она не пленница. У нас договорённость, с определёнными условиями. До завтрашнего вечера будет достаточно? — последняя часть фразы обращена уже ко мне.

Я быстро вытираю слезы ладонью. Глаза наверняка по-прежнему красные, да и нос тоже. В груди бурлят противоположные чувства: стыд, что Воланд увидел меня в момент слабости, и благодарность за то, что признал за мной хотя бы какие-то права.

— Да, — торопливо киваю. — Спасибо.

Его взгляд, как и раньше, пристальный, но ощущения, что меня ощупывают изнутри больше нет. Как будто Воланд уже сделал выводы, и сканирование ему больше не нужно. На мгновение он опускает взгляд ниже, на губы, но сразу возвращает обратно — ровно вовремя, чтобы заметить, что я сделала то же самое. Щёки начинают гореть. Хорошо, что он не может читать мысли — глядя на его очерченные губы, я способна думать только о том, как вчера он целовал меня около кушетки.