Усни со мной (СИ) - Элис Алина - Страница 16

— Дочка, подожди! — мама перебивает меня осипшим голосом. — Не нужно никаких денег.

Я оседаю на кровати, предчувствуя худшее.

— Как это?

В мозгу проносится миллион сценариев. Они отозвали предложение? Они уже продали дом другим владельцам? Сердце падает.

— Дом снова наш.

— Как... наш?

Сердце пульсирует где-то очень высоко в груди. Я слышу мамин сбивчивый голос как сквозь пелену:

— Пришли люди, показали документы. Дом переписали на меня.

Я пытаюсь соображать, но получается не очень хорошо. Поверить тоже не получается — я цепляюсь за очевидные детали:

— Подожди, а как же они без тебя и без нотариуса это сделали?

— Они привезли нотариуса, я при нём всё и подписала. Я пришлю тебе фото документов, дочка. Но выезжать больше никуда не надо. Уведомление о выселении эти мужчины порвали прямо при мне.

— А как они выглядели? — я ищу хоть какие-то зацепки.

— Да как обычно. Всё в костюмах, серых или чёрных. Солидные люди на вид.

— Что-то объясняли?

— Нет. Только что можно не волноваться теперь. Не знаю, что и думать.

Я так ошарашена, что не знаю, что сказать. Понимаю, что должна звучать уверенно, чтобы успокоить маму, но ни единой версии объяснений для неё у меня нет.

— Значит, нам снова повезло, мам.

Мама вздыхает. Потом вдруг вспоминает:

— А что ты говорила про деньги? Ева, откуда такая сумма?

Я судорожно сжимаю трубку.

— Я... это долгая история. У меня нет денег, но есть те, кто мог бы одолжить. Мам, мне нужно идти, я в другой раз расскажу.

Я поспешно прощаюсь. Щёки горят — ещё никогда я не врала маме так много, как сейчас.

Очень хочется отмотать время обратно, когда не было причин её обманывать. Но мысли о моём «нормальном» мире больше не такие светлые — закон, который должен был работать, не защитил нас от мошенников. А преступники — защитили. Выполнили все обязательства, хотя легко могли пренебречь, и мне нечем было бы ответить.

Моя система координат ещё не трещит по швам, но точно даёт крен. Чёткость, которая была раньше, размывается — чёрное и белое смешиваются, создавая бесконечное число оттенков. Я чувствую себя потерянной.

Оплата теперь кажется чрезмерной — раз они вернули дом, гонорар был необязателен. Я откажусь от него и переведу всё обратно. Скажу об этом Воланду сегодня перед терапией.

Я вдруг особенно остро ощущаю себя пленницей: стены давят, окно здесь маленькое, а солнце проникает в комнату только в полдень. Становится так тоскливо, что я даже не могу заставить себя что-то съесть, хотя обед, оставленный перед дверью, выглядит неплохо.

Лёжа на кровати лицом в стену, я не сразу реагирую на стук. Вспоминаю, что мой новый провожатый днём упоминал, что у меня после обеда прогулка. Но даже эта мысль не возвращает мне настроения — почему-то представляется, что я иду на цепи и с мешком на голове.

Но реальность удивляет — мы проходим по коридору всего ничего, и мой спутник толкает неприметную дверь. Тёмное помещение заливает свет, такой яркий, что режет глаза. Мы выходим и оказываемся в настоящем саду.

Мы медленно идём по тропинке, выложенной тёмным камнем. После полутёмной комнаты я оглушена ощущениями. Солнце припекает спину, светит в глаза, подсвечивает листья так, что видны все прожилки. Воздух пахнет нагретым камнем и спелыми яблоками. Я останавливаюсь и закрываю глаза, раскидываю руки — хочу впитать всё это великолепие, чтобы потом унести в свою темницу.

Мой проводник останавливается тоже, не торопит меня. Как будто понимает.

Постояв ещё немного, я открываю глаза. Чувствую, что в них слёзы — наверное, от яркого солнца. Сглатываю тугой ком. Я должна что-то придумать. Что угодно, чтобы лечение шло быстрее.

— Хотите яблоко?

Мой проводник срывает красное, румяное яблоко и бросает мне. Я автоматически ловлю, не успев даже подумать. Оно гладкое, тёплое, наполняет ладонь приятной тяжестью.

— Спасибо, не хочу.

— Зря. А я не откажусь.

Он срывает ещё одно, и с хрустом вгрызается в белую мякоть. Продолжает:

— У бати были яблони. Тогда я эти яблоки терпеть не мог. А теперь — вот.

Он кусает ещё раз, и от фрукта остаётся меньше половины. У моего проводника крепкие белые зубы, щербинки от ветрянки на щеке и на лбу. Он стирает яблочный сок с подбородка. Совсем непонятно, сколько ему лет. Может быть тридцать восемь, а может и под пятьдесят.

— У мамы тоже есть яблоня. Антоновка, — неуверенно делюсь. Я помню о правилах, но ведь он первый заговорил.

Это так странно — разговаривать со своим конвоиром. Хотя после того, как чёрно-белый мир начал смешиваться, я уже не могу ничему удивляться. Мне не хватает общения, и я рада тому, что мой проводник такой разговорчивый, поэтому чувствую легкую досаду, когда он замолкает.

Мысли о бессоннице Воланда сменяют друг друга: может, уже попробовать терапию без барьера? Вспоминаю его сопротивление и отбрасываю идею. Слишком рано. Может, сделать простыню тоньше? Перейти от нажатий к разминаниям? Нет, это всё не то.

Мы продолжаем наш путь, и когда тропинка вдруг резко сворачивает, я понимаю, что мы уже не в саду, а скорее в парке: аккуратные клумбы с гиацинтами, подстриженные деревья, подсветка — наверняка здесь красиво вечером. В воздухе витает слабый запах серы, и отдалённые хлопки сначала кажутся приглушёнными вспышками фейерверков. Но звук повторяется, ритмично и монотонно, отдаваясь в ушах короткими вибрациями.

Я прищуриваюсь и сквозь деревья вижу впереди мужские фигуры. Силуэты кажутся знакомыми, и через пару шагов я вижу, — это Арт, Воланд и ещё пара мужчин, сливающихся с тенью деревьев. Я непроизвольно сжимаюсь, увидев блондина. Солнце на мгновение прорывается сквозь облака, пробегает бликами по гладкому стволу винтовки.

Метров на двадцать от них расставлены мишени: фанерные силуэты людей с прорисованными контурами, несколько подвешенных металлических тарелок, которые мелодично звякают при попадании. Воланд плавно поднимает руку, наводит прицел — хлопок, и одна из тарелок с дребезгом отскакивает назад. Арт смеётся, оборачивается к нему, кивая с одобрением. Между этими двумя явно хорошие отношения. Я слышу ещё выстрел — теперь мимо.

Воланд мрачен, я вижу это даже отсюда.

Нас не видно сквозь деревья, и мой проводник указывает на дорожку, ведущую в другую сторону.

— Нам лучше свернуть.

Я уже отвожу глаза от мужчин, но вдруг меня обжигает — Воланд смотрит сквозь ветки прямо туда, где мы стоим. Уверена, что он нас видит — ощущение, что меня прошивают и ощупывают изнутри не спутать ни с чем. Мне становится жарко.

Я замираю.

— Нам нельзя тут гулять?

— Можно, — отвечает мой проводник. — Но подходить ближе нельзя. Пойдём. Уже пора заканчивать.

После прогулки в голове становится светлее и чище. Уговариваю себя, что заточение — только временно. Я сделаю всё, чтобы закончить эту историю поскорее. Вся надежда на то, что Воланд вытерпит такой темп ради результата. Уже понятно, что для него сон — вопрос жизни и смерти.

Пока мы гуляли, мысль выкристаллизовалась. Я знаю, как можно усилить эффект, сохранив пока необходимый барьер. Это спорно и необычно, и у меня ноет в солнечном сплетении, когда я думаю о том, как может отреагировать мой пациент.

Ну что же, посмотрим, готов ли мессир к терапии сегодня.

Ева

Я осматриваюсь в смешанных чувствах. Чтобы проверить мою идею, мне нужна была комната с плиточным или каменным полом. Но помещение, где мы сейчас стоим, больше всего напоминает турецкий хаммам: мраморные стены, мраморный пол, мягкий полумрак. Высокий куполообразный потолок украшен резными арками, уходящими ввысь, а из крошечных отверстий в куполе падают тонкие лучи света, наполняя пространство рассеянным, мягким свечением.

Воздух тёплый, влажный, по стенам струится тонкий пар, собираясь каплями на мраморных плитах. В центре зала — массивная чаша, из которой лениво стекают ручейки воды, исчезая в узких водостоках вдоль стен.