Хроники Мертвого моря (ЛП) - Каррэн Тим - Страница 22

— Где этот сигнал? — спросил Маркус, скорее обращаясь к самому себе. — Где он, черт возьми?

— Маркус, пожалуйста! Может, ты просто...

— Заткнись!

Нарастающие шипящие помехи стали напоминать человеческое дыхание — вдох и выдох. А еще та пульсация, которую он уже слышал, похожая на биение человеческого сердца. Она тоже усиливалась.

— Есть там кто-нибудь? Кто-нибудь слышит меня?

Господи Иисусе, Маркус, прекрати! Разве ты не понимаешь, что дразнишь ее?

Но Маркус был слишком увлечен, слишком зациклен на своем самообмане. Он не сомневался, что приемник вытащит их отсюда. Это была его вера, его религия, Маркуса невозможно было отговорить, неважно, насколько разумные удавалось привести аргументы.

Звук дыхания, пульсирующее биение сердца... Господи, это уже слишком. Звуки заполняли проход, эхом отражаясь от пола к потолку, от покрытой зарубками переборки к переборке, снова возвращались и тонули в море шума.

И вдруг сквозь все это пробился голос, женский голос. Маркус, с бледным и мокрым от пота лицом, произнес:

— Эйва... Это Эйва! Разве ты ее не слышишь? Это Эйва!

А потом звук изменился, и Маркус отпрянул от приемника, Итан попятился и ударился в переборку. Шум помех стал резче, будто тысяча ногтей скоблила по тысяче классных досок. То нарастал, то опадал, колебался и завывал, формируя один призрачный маниакальный голос: «Ктооооооооо яяяяяяктоооооооооктооооооооояяяяяя». Он становился все громче и громче, выделяясь из общего фона помех. Итан сказал себе, что это слуховая галлюцинация, притом что на кожу волнами накатывало покалывание, рассудок готов был сорваться с якоря и сам он едва не лишился чувств от чистого, невыносимого ужаса, вызванного этим визгом.

То, что Итан сделал потом, он сделал инстинктивно — атаковал приемник. Подбежал и ударом ноги швырнул его в стену. И когда тот не замолк, принялся пинать его до тех пор, пока устройство не издало пронзительный писк и не умерло окончательно.

Еще какое-то время Итан слышал, как голос эхом разносится по верхним палубам.

Он схватил масляную лампу и подтолкнул Маркуса к лестнице.

— Нужно уходить! — сказал он. — Нужно уходить немедленно!

Маркус ничего не сказал. Точнее, продолжал бормотать про Эйву и еще какой-то вздор.

Когда они выбрались на палубу, туман, казалось, стал более зловещим, чем когда-либо. Мачты скрипели и раскачивались, снасти развевались, подобно гигантской паутине. Итан довел Маркуса до трапа, ведущего в кубрик и, когда они спустились в каюту экипажа, закрыл за ними дверь.

— Если Эйва вернется, я хочу рассказать ей кое-что, — сказал Маркус. — Хочу рассказать ей, как мне жаль и что я люблю ее и ценю, как никогда, и что...

— Заткнись, Маркус. Ради всего святого, заткнись.

Маркус заполз на свою койку, бормоча и хныча. Наконец он замолк. Его глаза были пустыми, мозг будто затянуло жиром.

Итан достал ракетницу, зарядил и положил на стол вместе с двумя зарядами. Заправил китовым жиром запасную лампу и зажег. Каюта озарилась мерцающим желтовато-оранжевым светом.

Журнал лежал на полу. Он открылся на пустой странице, когда Итан бросил его. Он хорошо это запомнил. Теперь страница не была пустой. На ней появилась запись:

Издав мучительный стон, Итан запнул книгу под койку. Затем сел, стал ждать и слушать корабль, чувствовать его, пытаясь уловить ее приближение.

Она мертва. Ты знаешь, что Эйва мертва. Ты знаешь, что она не может вернуться.

Да, он и не сомневался. Даже в этом жутком, тлетворном месте мертвые не возвращаются. Но что-то должно прийти, что-то обезумевшее от одиночества, что-то нездоровое и первобытное, злобная тварь с невыразимым аппетитом, называющая себя Эйвой.

Итан ждал. Лампы горели. Маркус всхлипывал.

Из углов выползали тени...

НЕСКОЛЬКО ЧАСОВ СПУСТЯ он открыл глаза и тут же, едва не задохнувшись от паники, мысленно воскликнул: «Ты уснул! Гребаный кретин, ты уснул!» Но в первую же пару секунд между сонливостью и кофеиновой бодростью самообвинения сошли на нет.

В каюте было темно.

Нет, не темно, а беспросветно черно, как в могиле. Итан даже не мог разглядеть поднесенную к лицу собственную руку. Он напрягся всем телом, стал ждать и слушать, готовясь к худшему, что могло случиться уже через считаные секунды.

Он знал, что лампы горели.

Знал.

Но что-то погасило их, когда он уснул (или был усыплен). Какая-то мерзость, проскользнувшая в каюту на мокрых, широко расставленных ногах. Нечто, принесшее с собой едкий смрад креветочных сетей, гниющих на солнце.

Едва дыша, Итан протянул руку к столу, где, как он знал, лежал фонарик. И в тот самый момент, когда он не смог его там найти, из темноты в другом конце каюты раздался голос Маркуса.

Точнее, это был не Маркус. А маленький мальчик, как подумал Итан. Голос звучал как у маленького мальчика...

— Я знал, что ты придешь,— произнес он. — Я очень по тебе скучал. Знал, что ты придешь. Знал, что не бросишь меня.

Итану показалось, что его рассудок не выдержит такого безумия и он вот-вот лишится чувств, но этого не произошло. Он сидел, неподвижно, как труп, глядя перед собой немигающими глазами, а в груди у него растекался раскаленный добела ужас. Он слышал хитиновое пощелкивание крупного краба.

— О Эйва, Эйва, — выдохнул Маркус.

Ему ответил голос — в его тембре смутно угадывалось что-то женское, но он походил на глухой клекот, будто рот говорившего был набит гниющими водорослями.

И тут Маркус закричал. Закричал так, будто его пронзили раскаленными ножами или с него лезвиями срезали кожу. Дикий визгливый первобытный вопль. Он то превращался в детский плач, то снова в крик человека, испытывающего невыносимую муку.

Вот тогда Итан и сдвинулся с места.

Нащупав и включив фонарик, он направил луч на койку Маркуса. Другая его рука уже тянулась к ракетнице.

Он увидел тварь, обитавшую на корабле. Тварь, которая была Рондой, Майклом, Эмили, а теперь стала Эйвой. И возможно, побывала в десятках других образов в течение своего безвременного, бессмертного существования. Сгорбленное, полупрозрачное, словно мутировавшая глубоководная креветка, кошмарное квазиракообразное с покрытой щитками грудью и сегментированным хвостом. Тварь возвышалась над Маркусом на многосуставных ногах, из брюха тянулись извивающиеся плавнички, вместе с чем-то похожим на скопление пульсирующих псевдоподий.

Она заключила Маркуса в объятья оснащенными шпорами клешнями, которые заканчивались черными блестящими крюками, судя по виду, настолько острыми, что одним ударом могли выпотрошить домашнюю свинью.

Сегменты и щитки трепетали, тело издавало жуткое пощелкивание, будто лобстера очищали от панциря.

Вот что увидел Итан, когда луч его фонарика попал на тварь и отразился от нее. Все ее туловище было полупрозрачным, хотя и мутным, как силиконовый герметик, шевелилось и подрагивало, иногда расплывалось, словно состояло из эктоплазмы.

Затем она подняла голову и посмотрела прямо на него, хотя с виду не имела глаз. Голова у нее была округлой, дольчатой и подрагивающей, словно желе, поросшей сверху волнистыми, похожими на волосы, усиками. На месте лица находилось тесное скопление червеобразных щупальцев, гладких и лишенных присосок. Некоторые были полупрозрачными, как она сама, остальные — красновато-коричневыми, как земляные черви.

С сочным мясистым звуком они выскользнули из Маркуса, и тварь уставилась на Итана темными впадинами глаз. Окровавленные лицевые щупальца раскрылись, словно пальцы на руке, явив черную круглую пасть, усеянную треугольными акульими зубами и извивающимися ротовыми органами.

Тварь двинулась на него, конвульсивно напрягая свои сегменты и семеня ногами. При этом она стала расплываться и, казалось, по консистенции была уже не тверже капли воды.