Четыре жены моего мужа. Выжить в гареме (СИ) - Кальби Иман - Страница 2

Если бы Хамдан это знал, не пошел бы на обострение, я уверена… Это ведь политический вопрос…

— Почему неактуально? Где мой муж, Правитель? Уверена, он объяснит все недоразумения. Наша яхта вторглась в ваши территориальные воды по ошибке. Если нужно заплатить штраф, то…

— Нет, что ты. Ничего платить не нужно. Мы ведь с тобой старые знакомые… Если тебя так интересует, что с твоим мужем, то он в тюрьме. Твоего мужа, Виталина, на рассвете казнят.

В ушах нарастает гул.

Мне плохо.

Физически плохо настолько, что я складываюсь пополам…

— Почему? — голос шелестит, как безжизненный песок в пустыне.

— Потому что я так решил, — усмехается он. Его взгляд без эмоций. Непроницаемый в своей жестокости.

— Господин, — услужливо прокашливается рядом слуга с каким-то толстым блокнотом наперевес, — через пятнадцать минут встреча со сватами… Отец достопочтенной Эльмиры Бен Белла шейх Карини прибыл во дворец…

— Прекрасно, Мамед. Я сам выйду на встречу Шейху. Нужно оказать честь отцу моей будущей четвертой жены.

Я не хочу это слышать. Не хочу это понимать, но понимаю…

Хамдан сам учил меня своему наречию арабского.

Это были горячи уроки, наполненные страсти…

А еще у меня феноменальная способность схватывать языки.

И потому я знаю, о чем они говорят между собой…

А лучше бы не знала…

Он разворачивается, словно бы сразу утратив ко мне интерес, идет на выход.

— Эту куда? В гарем? — уточняет вслед тот, что с блокнотом.

Хамдан снова на меня оборачивается.

Окидывает таким снисходительным, пренебрежительным взглядом, что внутри все сжимается.

— В гарем? Нет… Для гарема она уже не сгодится. Отдай ее в личные служанки к моей первой жене. Пусть помогает Фатиме и делает то, что та прикажет.

Ночь здесь черная настолько, что ты не видишь даже своих рук.

Мне страшно…

Страшно и одиноко в этом мраке неизвестности.

Хочется выть, но кому есть дело до моей истерики?

Еще вчера я была завидной невестой, а сегодня рабыней…

Меня не повели напрямик к Фатиме.

Ее главная служанка высокомерно оглядела меня с ног до головы и сказала, что повелительница уже отдыхает, а меня ей в лучшем случае покажут только к вечеру завтрашнего дня, когда дворец покинет процессия великого шейха Карини.

Меня кинули в темницу. Пережидать.

Туда, где не было света, а на полу- только жесткий матрас.

И темнота вокруг, темнота.

Вздрогнула, когда стены напротив коснулась робкая струя света.

Что это?

Приподнялась на цыпочки.

В узкое окно в решетка сочился лунный свет. Я смогла поймать лишь маленький лоскут неба- и вздрогнуть от того, какими были на нем звезды…

На глаза невольно проступили слезы…

Я вспоминала…

Господи, сколько же я вспоминала за эти часы…

Я помню, как сейчас… Мы рядом с Хамданом. Утопаем друг в друге. Подмосковное небо было натянуто над нами черным бархатом, и звезды казались россыпью алмазов, спрятанных в складках тьмы. Я лежала в его объятиях, слушала, как ровно и глубоко дышит он, и старалась запомнить каждый его вздох, каждый оттенок его голоса.

— Здесь красиво, — сказала я тихо, глядя на Большую Медведицу, которая лениво плыла над нами.

Он улыбнулся — я почувствовала движение его губ у своих волос.

— Красиво, — согласился он, — но ты бы видела, как звезды горят над моей землей. Над землей Сабы.

Он любил рассказывать про свой край…

Даже странно, сколько о нем он помнил, ведь забрали его совсем маленьким…

Я повернула голову, заглянула в его глаза.

— Сабы? — повторила я, словно пробуя вкус незнакомого слова, — почему ты всегда так называешь свою родину?

— Это ее истинное название, — он произнес это почти торжественно, — это древнее имя моей родины, Йемена. У нас звезды — не просто огни. Они — врата. Они висят низко, будто протяни руку — и дотронешься. Ночи там теплые, сухие, и воздух прозрачный. Когда лежишь в пустыне, то небо превращается в океан, а ты — маленькая лодка посреди сияния.

Я закрыла глаза, представляя: горячий песок под ладонью, бескрайняя тишина, и тысячи звезд, которые будто приближаются к тебе.

— И чем они лучше наших? — спросила я упрямо, с легкой улыбкой.

— Лучше? — он усмехнулся в ответ. — Они ярче, острее. Здесь звезда мягкая, как свеча за матовым стеклом. А там — как клинок. Ты смотришь, и она режет глаза, пробивает сердце. У нас нет такого влажного воздуха, как здесь. Там каждый луч доходит до тебя без препятствий.

— А если бы я лежала там, рядом с тобой… я бы видела то же самое, что сейчас?

Он замолчал, и в его паузе было столько нежности, что мне захотелось удержать ее навсегда. Это и есть любовь…

— Ты бы увидела больше. Там есть одна звезда, Сухайль. Вы называете ее Канопус. Она сияет так ярко, что кажется, будто спускается к самому горизонту, почти касается земли. Но здесь… здесь, в России, ты ее никогда не увидишь. Она слишком южная.

— Никогда? — переспросила я, будто не верила, что бывают такие звезды — скрытые, запретные.

— Никогда, — тихо повторил он. — Для тебя Сухайль можно увидеть только у меня, на земле Сабы. Там старики говорят: кто найдет его в небе, того ждет счастье и длинная дорога. Я покажу ее тебе, Фиалка. Когда заберу к себе, на твою новую родину…

Я замолчала. На мою новую родину… Он говорил об этом как о свершившемся факте… О нашем будущем, о нашем счастье… А я знала уже, что оно невозможно… Отец уже сказал мне, что скоро будет думать о том, чтобы засватать…

И в эту тишину звезды над Подмосковьем вдруг показались мне скромными, застенчивыми. Они светили мягко, будто боялись сравнений. А где-то далеко, над чужой землей, горела звезда, которую я никогда не увижу, пока он не поведет меня за собой.

И вот, я здесь на земле Сабы.

И он рядом.

Чужой, жестокий, не мой…

Судьба зло надругалась надо мной, лишив всего в жизни, за что я цеплялась, но снова послав Его…

Только теперь не в роли ангела, а демона.

Мысли о грядущем выворачивали наизнанку…

Вздрогнула, когда услышала, как по стене ударил маленький камешек.

— Вита… — тихий мужской шепот, который пронзил меня диким уколом сначала страха, а потом надежды…

— Филипп! — закричала я и бросилась к решетке.

Там стоял мой муж…

Живой и невредимый…

Пока…

— Как ты, Вита?

— Нормально… — глотая слезы, вцепилась до рези в ладонях в шершавые прутья решетки, — ты как, Фил?

Он только лишь хмыкнул…

— Времени мало, дорогая… Надо бежать… — произнес рваным шепотом и вытащил из кармана большой ключ…

Я держалась за Филиппа изо всех сил, обхватив его за талию, когда он вел нашу измученную лошадь сквозь раскаленные пески. Мы вырвались из темницы на рассвете, когда день только-только занимался. Запах сырости, ржавчины и страха еще стоял в ноздрях, но теперь воздух был иной: сухой, беспощадный, будто весь мир хотел нас испепелить.

Копыта тяжело проваливались в рыхлый песок. Лошадь фыркала, спотыкалась, я чувствовала, как ее мышцы дрожат подо мной.

Когда потоки ветра усилились и с каждой минутой дышать становилось все тяжелее, Филипп заругался вслух.

Я тоже понимала, что это конец…

Песчаная буря.

Хамсин…

Даже опытные бедуины не в состоянии пережить такой в пустыне без укрытия…

Ветер поднял песчаную бурю, и мы словно плыли в золотом море, которое само себя пожирало. Песок лез в рот, скрипел на зубах, резал глаза. Каждый вдох был как ожог.

Солнце било сверху, безжалостное и вечное. Тень исчезла давно — мы были обнажены перед пустыней. Бурдюк звякнул пустотой. Мы не рассчитали воду… Подкупленный стражник, которому муж отдал эксклюзивный Ролекс за сто тысяч долларов, наврал нам про расстояние для ближайшего оазиса, а может это мы сбились с маршрута…

Вода была на исходе. Силы- уже истощены…