Четыре жены моего мужа. Выжить в гареме (СИ) - Кальби Иман - Страница 16

После ужина нам подали маленькие чашечки чая с мятой.

Одновременно с этим в комнату вошла сначала группа женщин, а потом и мужчины, которых мы видели снаружи.

— Иди к ним, Вита. Они накрыли два стола в зале- женский и мужской. Не переживай по поводу языка. Я предупредил хозяев, что моя жена не из наших мест.

Я дернулась на его словах о том, что я его жена…

Чувство нарастающего смущения от внимания женщин по сторонам немного триггерит. Я не из застенчивых в таких вопросах, но все равно, когда вокруг тебя десять, а ты одна- это странно…

Меня уводят в соседнюю комнату. Здесь тоже накрыт стол, довольно красиво убрано.

Не успевает дверь закрыться, как женщины облегченно вздыхают и стягивают с головы никабы.

Я пораженно смотрю на них, а они на меня. Робко улыбаюсь- они в ответ. Мимолетные улыбки перерастают в широкие и дружелюбные.

Красивые. Экзотическая красота, острая. Подведенные сурьмой глаза сверкают, как черные бриллианты, густые черные волосы смазаны маслом, от чего светятся еще ярче. Иначе их не расчесать.

— Вот из ёр нейм? — на ломанном английском говорит одна из них.

Я улыбаюсь и отвечаю на арабском. Пусть он у меня не идеальный, но уж лучше, чем сейчас на пальцах тыкать друг в друга. Ясное дело, что английский для местных- как для меня марсианский.

По залу прокатывается радость и одобрительный гул.

— Ты говоришь на арабском?! — тут же подскакивает ко мне одна из девушек. Совсем молодая, кажется. Тонкая и гибкая, как веточка ивы. И глаза такие живые. У матрон постарше во взгляде больше выдержки и мудрости что ли. А может и боли…

— Твой муж тебя научил? — спрашивает другая.

Я вовремя нахожусь, что сказать. Киваю.

Конечно, единственный приличный статус нашего с Хамданом нахождения вместе — это брак… Иначе меня камнями следует забить… шармуту…

— Как Вы познакомились? Откуда ты? — со всех сторон сыпятся вопросы.

— Я из России. Хамдан приезжал в гости к моему отцу. Влюбился… мы… поженились… — рассказываю максимально приближенную к правде версию. К правде, которая могла бы быть, если бы не…

— Как тебе наша страна?

— Красивая…

— Разве? — вмешивается та, что похожа на ивовый прутик, — скучная…

— Это ты просто мира не видела, Фаиза, — перебивает ее до этого молчащая девушка, — и не увидишь… твоя судьба- выйти замуж и рожать детей на окраине этой деревни… А может и в другой. Что еще хуже- среди чужих…

Девушки шипят друг на друга, как змейки. Между ними что-то типа вражды.

— Не обращай внимания. Они сестры, которые вечно ругаются. Фаиза мечтательница, а Нисрин приземленная. Она хотела учиться, но родители не дали. Они говорят, что в ученых женщин рано или поздно вселяется джинн.

— Ученые женщины рано или поздно становятся сильными и умеют дать отпор мужскому скотству! — тут же огрызается та, что Нисрин. Обиженно фыркает на спутниц, — вот ты, русская, наверняка ученая. И потому твой муж на тебя так восторженно смотрит. Я видела! Он заботлив и приветлив! Он уважает свою женщину!

Когда она говорит это, то выставляет палец вперед, как декламатор. Из нее бы политик хорошая получилась, не иначе. Есть в этой девочке какая-то сила воли.

— Ты знаешь грамоту? — удивленно смотрит на меня одна из старших, — умеешь писать и читать?

Я смущенно улыбаюсь, пряча лицо за широкой пиалой с ароматным чаем.

— Я врач… — говорю и вижу, как все присутствующие тут же замирают.

Словно бы я произнесла какое-то ужасное слово. Словно бы поругалась на них.

Испуганный шепоток, переглядывания… Что, я прокололась? Нельзя было говорить? И тут случается совершенно немыслимое…

Одна из женщин — та самая, что сидела чуть поодаль и до этого почти не поднимала глаз, — вдруг вскрикивает:

— Врач?! Настоящий врач? Женщина-врач?!

И через мгновение происходит что-то вроде взрыва. Словно кто-то снял крышку с кипящего котла и она начала брызгать фонтаном по сторонам. Женщины вокруг меня зашевелились, заговорили все разом — кто-то с восторгом, кто-то шепотом, кто-то едва сдерживая слезы.

— Ты лечишь детей?

— А роженицу можешь принять?

— А если у меня сын кашляет уже неделю, и мулла сказал, что это из-за сглаза — ты сможешь помочь?

— У меня боль в груди, уже много месяцев… я не говорила мужу…

Они окружили меня плотным кольцом, кто-то тронул за руку, кто-то просто смотрит в глаза, как в чудо. Я чувствую, как жар стыда и смущения поднимается от шеи к щекам. От их доверия, от их надежды. От того, что они смотрят на меня, как на кого-то, кто может спасти.

— Подождите, по одной… — пытаюсь улыбнуться, но голос дрожит. — Я ведь не колдунья, я просто немного знаю медицину…

К тому же я врач особенной специфики. Моя задача лечить вирусы, а не аллергию…

— Ты — знающая! — говорит та, что постарше, с морщинами в уголках глаз, — Значит, Аллах послал тебя нам. Знаешь, что сказал архангел Джабраил на земле? Икраа! Читай! В буквах- сила! Мужчинам мы не можем сказать о телесном, а ты — женщина, ты поймешь… Ты наша сила!

Кто-то показывает руку, покрытую ожогами. Другая тихо жалуется на боль под сердцем, третья — на то, что не может зачать. Каждая говорит шепотом, но все слушают. Воздух гудит от женских голосов, доверия и тайных страданий, которые, кажется, наконец нашли уши, готовые их услышать.

Я чувствую, как внутри сжимается что-то теплое и болезненное одновременно. Они не просят чудес — просто чтобы их услышали. Чтобы кто-то не отмахнулся.

Я беру руку с ожогом, осматриваю. Потом подношу к свету, стараюсь вспомнить, какие мази тут можно найти, чем помочь хоть немного. Даю советы — простые, но уверенные. Они кивают, жадно ловя каждое слово. Кто-то даже записывает звуком на телефон. Странное- телефон у них есть, а вот букв они не знают…

Среди женщин вдруг обнаруживается та, что знает травы- мы вихрем уносимся в одну из комнат, в которой развешаны веники сушеных растений. Я подношу к носу, нюхаю. Что-то узнаю сразу, что-то подсказывает она мне- я не знаю многих арабских слов, но догадываюсь по корню, который часто имеет латинскую основу. Мы решаем пойти от малого- через гомеопатию… Я помогу им слегка, а потом… Поговорю с Хамданом. Мне кажется, ему тоже не все равно. Как так, что тут нет женской медицины и эти женщины годами обходят мужчин докторов, скрывая свои болезни под тяжестью черных покровов?!

Чем больше я говорю, тем сильнее растет этот странный вихрь внимания. Они прикасаются ко мне — к руке, к одежде, словно надеясь, что знание перейдет по касанию.

И когда наконец за дверью раздается голос Хамдана — низкий, уверенный, зовущий, — женщины будто одновременно вздрагивают.

— Он пришел за тобой… — шепчет Фаиза, и в ее голосе восхищение, — твой мужчина. Постель для вас уже готова. Иди к нему…

Я вздрагиваю, все еще оглушенная этим ошеломительным вниманием и удивительным чувством эйфории, что я могу быть здесь полезна… Вот так… на краю света, в другой культуре, чужестранка- и вдруг помощь…

Когда я поднимаюсь, все встают тоже. Кто-то даже склоняет голову, кто-то касается груди, будто благословляя.

— Да хранит тебя Аллах, русская… — говорит старшая.

Ее голос настолько громкий, ему вторят остальные, что перерастает в гул восхищения, а потом звучит загрута- горловое вибрирующее пение женщин в этих местах, которое говорит об их радости и крайнем расположении.

Я иду к двери, чувствуя их взгляды в спину — горячие, благодарные, почти благоговейные.

Успеваю закрыть лицо, когда выхожу к Хамдану. Он внимательно смотрит и улыбается.

— Что ты сотворила с ними, что они провожают тебя как свою королеву, Виталина?

Я вскидываю подбородок.

Наверное, это все еще гормоны эйфории во мне играют. Наверное, потому я такая смелая…

— Значит, не только ты когда-то хотел признать во мне королеву…

Взгляд Хамдана становится гуще и темнее.

Он стекает по моему черному одеянию, словно бы раздевая.