После дождя (ЛП) - Карлино Рене - Страница 1

Целитель

Авелина

ОСЕНЬ, 2003г

Мое второе имя Хесус. (прим. имя испанского происхождения, в переводе «Иисус») Точнее — Хесус де лос Сантос. В Испании это означает «Иисус среди святых»; в Америке это просто супер странное второе имя, с которым приходится жить. Мои родители приехали в Америку из Испании в начале восьмидесятых, чтобы отец мог устроиться на работу на скотоводческое ранчо своего двоюродного брата в Центральной Калифорнии. Для моих родителей Америка означала свободу, образование, процветание и счастье. Я родилась здесь в 85-м, через десять лет после своего брата Дэниела. Моя мать, будучи набожной католичкой, продолжила семейную традицию давать дочерям религиозные вторые имена. Я была ее единственной дочерью, урожденной Авелиной Хесус де лос Сантос Белу, что было довольно длинным именем, поэтому в школьных и медицинских документах моя мать сократила имя до Авелины Хесус Белу. Никакого давления.

Если не считать случайных шуток одноклассников по поводу моего второго имени, в остальном у меня было идеальное детство, когда я жила на ранчо и посещала местные государственные школы. Сколько себя помню, я каталась на лошадях и перегоняла скот со своим отцом, братом и двоюродными братьями. Работа была не из легких, а езда на лошадях — естественным занятием, в отличие от того, чтобы заводить друзей или заниматься другими типичными девчачьими делами.

У нас было все, о чем мечтали мои родители, когда приехали сюда, пока мне не исполнилось шестнадцать. Именно тогда у моего отца обнаружили рак легких. Он был первым из многих, кого я любила, но не смогла вылечить. В моих руках не было целительной силы; я являлась всего лишь маленькой девочкой, которой предстояло усвоить еще кучу трудных уроков. После его смерти моя мать совсем расклеилась. Воспоминания о нем преследовали ее и ломали. Несколько месяцев она сидела в доме на ранчо перед окном, ожидая, что кто-нибудь придет и спасет ее — возможно, дух моего отца, а может, и смерть.

Я обижалась на нее за то, что она не была сильнее, за то, что не видела, как ей повезло. Похоронив отца, мой брат с головой ушел в создание собственной жизни; поступил в колледж и завел семью в Нью-Йорке, вдали от ранчо. Лошади стали моими друзьями... и семьей. Я начала участвовать в гонках на бочках на родео и соревнованиях, чтобы подзаработать, наблюдая, как мать увядала у меня на глазах.

На последнем курсе средней школы, сразу после того, как мне исполнилось восемнадцать в октябре 2003 года, мой брат принял решение отправить нашу маму обратно в Испанию. Дэниел пообещал, что это было для ее же блага, и для моего. Он согласился взять меня к себе, чтобы я могла закончить последний год в старшей школе, что означало переезд в Нью-Йорк, жизнь в городе с его претенциозной женой, переход в новую школу и жизнь вдалеке от лошадей. У меня не было других вариантов. Я знала, что мне придется куда-то уехать, и в тот момент Нью-Йорк казался лучшим вариантом, чем Испания.

За две недели до того, как мы должны были переехать, в Южной Калифорнии начались дикие лесные пожары, из-за которых в нашу долину повалили клубы дыма, поэтому я забрала маму с собой на родео в Северную Калифорнию, чтобы спастись от ужасного воздуха. Мы везли всех четырех наших лошадей, периодически останавливаясь и давая им попастись на красивой, нетронутой земле Центральной долины Калифорнии. Во время поездки она сказала мне всего пару слов. Она сидела, сгорбившись, на пассажирском сиденье и смотрела в окно. Когда мы проехали на запад до небольшого участка дороги, где горы сливались с океаном, она вздохнула и сказала по-английски с сильным акцентом:

— Ты — целительница. У тебя есть дар. Ты вернула меня домой, белла. (исп. красавица) — Она назвала меня красавицей. Я выглядела точь-в-точь как она: карие глаза, слишком большие для головы, и длинные, темные, непослушные волосы.

— Ошибаешься, мама. Я — обычная девочка, и мы все еще в Калифорнии, — сказала я ей. Она не ответила — слишком далеко ушла в свои мысли. Большую часть времени она находилась в таком подавленном состоянии. Время от времени мама делала бессмысленные замечания, а затем возвращалась к тихому трауру по моему отцу. Она жила в наполненном горем мире, в который не было входа для живых. Она жила в прошлом, и я знала, что никогда не смогу ей помочь, из-за чего во второй раз за свою короткую жизнь почувствовала себя совершенно беспомощной.

Большую часть выходных она провела в кабине нашего грузовика или в грязноватом номере мотеля, где мы останавливались, пока я тренировалась и соревновалась. Я приносила ей еду и убеждалась, что с ней все в порядке, прежде чем вернуться к уходу за лошадьми. В воскресенье днем у меня была запланирована последняя гонка, поэтому я провела утро, наблюдая за другими соревнованиями, сидя на крыше загона рядом с ареной. Это было небольшое родео, состоявшее в основном из главной арены и двух загонов для скота, окруженных несколькими рядами старых деревянных трибун. На этих родео в кошельках людей находилось не так уж много денег, но это хорошая тренировка, и ехать мне было недалеко.

Во время финала командных соревнований среди мужчин одна из лошадей, оседланная и ожидавшая в загоне, неторопливо подошла ко мне. Она толкнула меня в ногу и обнюхала мои джинсы. Я позволила ей обнюхать мои туфли, а затем снова прижалась к ее мордочке, между глазами и носом.

— Уходи, убирайся отсюда.

Как только эти слова слетели с моих губ, я услышала короткий свист. На другой стороне загона стоял мужчина, его лицо было скрыто широкими полями черной ковбойского шляпы. Кобыла резко отошла от меня и рысцой направилась к нему. Я наблюдала, как он грациозно забрался в седло, прежде чем легким движением ноги дать лошади команду двигаться вперед, на арену. Его партнер по упряжке появился с другой стороны. Как раз перед тем, как выпустить бычка, мужчина посмотрел на меня и кивнул — кивок, который явно что-то значил. Это тихая ковбойская версия волчьего свиста. Я потеряла равновесие на крыше загона и покачнулась всего на мгновение, прежде чем улыбнуться ему в ответ.

В тот же миг бычок выскочил из желоба, а за ним и мужчины, по одному с каждой стороны. За 5,5 секунды они схватили мчащееся животное. Это было быстро, очень, но недостаточно быстро, чтобы победить. Я ожидала увидеть двух угрюмых ковбоев, бегущих рысью обратно к воротам, но только один выглядел совершенно разбитым. Другой, мужчина в черной ковбойской шляпе, улыбаясь, ехал мне навстречу.

Он приблизился, держа поводья и лассо в левой руке, а правой снял шляпу. Он оказался моложе, чем я предполагала, и широко улыбался. На его юношеском лице появились две глубокие ямочки.

— Привет, ты отвлекла меня, — сказал он, все еще улыбаясь.

— Прости, — пробормотала я.

— Шучу. Я сам выбрал тягача. У нас не было и шанса. — Его голос был ровным и уверенным. Он имел в виду тот факт, что лошадь стала сопротивляться, чтобы ее привязали.

— Хорошо, а то я думала, что все испортила.

— Потребуется нечто большее, чем просто великолепная женщина, сидящая на заборе, чтобы выбить меня из колеи, — сказал он, надев шляпу обратно на голову. Я никогда не считала себя великолепной или даже женщиной, если уж на то пошло. Мое сердце подпрыгнуло в груди. Он провел свою лошадь через ворота, соскочил с нее и отвел в загон, где она снова подошла ко мне. — Ты нравишься Бонни. — Он засмеялся. — Ты единственная, кроме меня.

Я отошла от лошади и начала помогать ему снимать с нее седло и уздечку.

— Она прекрасна.

— Она еще маленькая, нетерпеливая, но она научится, — сказал он, обращаясь почти к самому себе.

— Бонни, значит? Милое имя. А ты Клайд? — спросила я.

Он улыбнулся, снял шляпу и протянул руку.

— О, простите, мэм. Где мои манеры? Я — Джейк Маккри.