Реквием - Элиассон Гирдир - Страница 2

Я отодвигаю записную книжку, делаю глоток кофе и тянусь к краю стола за ноутбуком. Все-таки у меня не совсем отпуск (как бы мне ни хотелось), мне нужно сдать несколько рекламных текстов, хочу ли я того или нет. Сегодня это короткий дифирамб заграничным путешествиям для турфирмы, и послать его заказчику надо до вечера. Интернет-соединение здесь неважнецкое, но сойдет. Я нащупываю клавиатуру. У меня самого нет ни малейшего желания куда-либо ехать, так что, по всей видимости, «мотивация» писать такой текст отсутствует — приходится буквально выжимать его из себя. Однажды кто-то сказал, что если человеку не хочется перебраться из того места, где он сейчас находится, куда-то еще, то, видимо, можно назвать его счастливым. Сомневаюсь, что подхожу под такое определение, но факт остается фактом: в данный момент мне не хочется быть в каком-либо ином месте, чем то, где я нахожусь, — в небольшом поселке далеко на востоке страны. Конечно, Анне, если она позвонит, говорить этого не стану, но так оно и есть. Мое увлечение она понимает мало, а с годами и того меньше, хотя не скажу, что меня это как-то особо раздражает. Ведь я не претендую, чтобы меня всерьез воспринимали как композитора.

Я написал небольшой рекламный текст о кофе (сорте, о котором даже и не слышал), сам при этом попивая свой кофе, и теперь выхожу в сад. Стоит отличная летняя погода: +14 °C и безветренно. Мне никогда было не понять, отчего моим соотечественникам вечно подавай на улице жар как в печке — по-моему, это просто какой-то культ сказки братьев Гримм про пряничный домик, а меня вполне устраивает и такая температура. Сад, что греха таить, сильно запущен. Дядя Анны — человек уже пожилой и наведывается сюда редко. По его словам, ему сейчас сложно так далеко ездить. Деревья и травы растут как им вздумается, но в этом тоже есть свое очарование. Забор вокруг такого же цвета, что и дом, краска с него кое-где облупилась, а местами доски подгнили.

Позади дома вздымается небольшой утес — естественный заслон с той стороны, откуда дуют самые суровые ветра. Здесь весьма тихо и спокойно. Я ступаю на траву в одних носках, они слегка намокают, потому что ночью выпадала роса. Затем снова делаю шаг на замощенный участок у дверей гостиной. Мне непросто выбросить из головы текст о кофе, чтобы уступить место музыке. Порой то и другое звучит в сознании в унисон, что весьма неприятно: мелодии тогда становятся похожи на музыкальные треки из рекламы, а для меня это полный капут, и когда такое случается, я безжалостно перекрываю поток вдохновения. Может, я и не композитор, но уж точно не сочинитель музыки для рекламы! Хватит с меня и того, что мне приходится зарабатывать на хлеб написанием рекламных текстов! «Кофе „Фэрфилд“ — кто откажется от добавки?» И так далее. А я даже и не пробовал этот сорт, — по-моему, его завезли в страну совсем недавно, и кому-то очень нужно впарить его населению наряду с продукцией других компаний. И эта роль выпала именно мне — который всю жизнь был приверженцем лишь одной марки — «Максвелл Хаус». Напридумывать всяческих похвал сорту кофе, особенно если ты сам его не пробовал, — дело непростое. Но, может, мне все равно придется перейти именно на него. Я даже начал беспокоиться о рыночной доле «Максвелл Хауса» в нашей стране, боюсь, что вскоре вообще невозможно будет достать пачку кофе этой фирмы — разве что ценой неимоверных усилий, многократно превышающих стоимость самого продукта.

Пока я стою и смотрю на сад, к забору с противоположной стороны подходит женщина и здоровается. Возраст у нее, как часто говорят, неопределенный, где-то между моим и возрастом владельца этой дачи. Я отвечаю на ее приветствие.

— Андрьес дома? — спрашивает она.

— Нет, он не смог приехать, — говорю я, но это лишь полуправда: приезжать он даже и не планировал.

Она явно разочарована. Ее загорелое лицо как бы тускнеет: не то чтобы прямо бледнеет, но оживление из него исчезает.

— Ну, — произносит она, — что-то он совсем приезжать перестал.

— Да, он стареет, как и все остальные, — замечаю я и тут же слегка жалею, что сказал: вдруг она случайно примет это на свой счет. Хотя она и не старая, явно моложе владельца дачи. Она не отвечает, а медленно разворачивается и уходит обратно в свой дом — он бетонный, гораздо солиднее дачного домика. Пусть эта постройка и называется «круглогодичной», она больше похожа на летнее жилище: навевает мысли о перелетных птицах. Дядя моей жены десятилетиями приезжал сюда, чтобы, как он выражался, «подзарядить батарейки». Но в основном исключительно летом, а зимой — никогда. Я ненадолго задумываюсь, что за «батарейки» он имел в виду, а сам смотрю на дом соседки.

Те батарейки, какие нужно зарядить мне, питают наброски мелодий, которые я пытаюсь сочинять. Я даже толком не знаю, как их лучше заряжать, но, как и большинство, полагаю, что здесь важны тишина и покой. Но почему же многие люди, пока живы, столь заняты этой идеей тишины и покоя? Из-за потаенного желания умереть? Разве, когда попадешь наконец на кладбище, там не будет этих самых тишины и покоя сколько угодно? Разве есть какая-нибудь веская причина пребывать в полном покое, пока проходит эта коротенькая жизнь? Никак не могу взять в толк, но все же знаю, что, как бы то ни было, для того, чтобы сочинять, мне нужна тишина — и не важно, считать ли это подсознательной жаждой смерти или нет. Что бы там ни говорил этот австриец в белом халате, с сигарой и в круглых очках.

И вот сейчас, в саду, я ощущаю, как на меня нисходит этот покой — внезапно, непрошено. И, словно по мановению волшебной палочки, с утеса на меня как бы веет короткая мелодия — прямо из серой толщи горной породы. Можно сказать, эдакий «напев камня». Несколько мгновений я слушаю ее, затем вхожу в дом, сажусь за кухонный стол, чтобы записать услышанное.

Прошло несколько дней. Погода была по-прежнему хорошей: солнечно и довольно тепло. Я сидел в саду с записной книжкой под рукой, пил пиво и размышлял, с перерывами на написание рекламных текстов. Может, такая жизнь не идеальна, но пока сойдет. Несколько раз я созванивался с Анной. Даже поинтересовался, не собирается ли она приехать сюда, когда у нее будет отпуск, но она ответила, что нет. При этом она нисколько не колебалась. Стыдно признаться, но я почувствовал некое облегчение. А может, не я один. Больше мы это не обсуждали.

Женщина, подходившая к моему забору и спрашивавшая Андрьеса, с тех пор со мной не разговаривала. Я иногда мельком видел ее за забором: как она загорает в шезлонге, лоснясь маслом, словно стейк на мангале. Не удивлюсь, если вместо крема для загара она намазалась соусом для барбекю. При беглом взгляде мне кажется, что она, несмотря на возраст, отлично сохранилась. Наверное, Андрьес так же смотрел на нее через забор. Возможно, именно так они и познакомились: два одиноких человека, в жизни у которых солнечных дней — раз-два и обчелся.

Я загорать не хожу, и я полностью одет, а на голове у меня желтая соломенная шляпа, которую я нашел здесь в прихожей. Вчера я приобрел солнечные очки с диоптриями +3, чтобы читать и писать на ярком солнце. Я купил их в эдаком хозяйственном магазинчике в дальнем конце поселка, возле причала. Его владелец явно отстал от современности, как будто она длинный-длинный скорый поезд, промчавшийся мимо, пока он стоял: руки в карманах, а рядом старый чемодан из крашеного картона.

В этом магазинчике чего только нет: мягкие игрушки, палочки для ушей, карандаши, скотч, туфли, тростниковый сахар, открытки с соболезнованиями, простокваша, джинсы и еще бог весть что — и все это, вместе взятое, упихано на бесчисленные полки, ломящиеся под тяжестью, доходящие до самого потолка. Возле прилавка, в распахнутом морозильнике, выкрашенном в зеленый цвет, куча замороженных батонов навалена на множество других продуктов.

Мне как раз было нужно купить хлеб, а единственная на весь поселок булочная, как выяснилось, более десяти лет назад закрылась. Булочников допекли неудачи в бизнесе, и они его свернули.