Графиня де Монферан (СИ) - Ром Полина - Страница 2

*** Некоторое время звонки были довольно регулярными, а потом мама объявила, что есть улучшения, и пока можно не беспокоится. Ксюша всё равно собиралась приехать летом, потому чуть выдохнула и принялась ждать законного отпуска. Звонила маме чаще, чем раньше, и успокаивалась, слыша спокойный, даже бодрый тон.

Когда незнакомый мужской голос сообщил ей о смерти Вероники Семёновны Гореловой, просто не поверила и сочла это чьим-то злым розыгрышем. Однако телефон мамы молчал, и только когда Ксюша додумалась позвонить ей на работу, на склад металлоконструкций, где мама долгие годы работала товароведом, тётя Нина, мамина старая приятельница по работе, со слезами в голосе сообщила: – Так и есть, Ксюшенька… Ты не переживай, детка, с похоронами мы поможем. Мы тут и денег уже собрали, и… – Нина разрыдалась.

Похороны прошли тихо и спокойно, и даже папашка вёл себя достаточно прилично, так как ещё не знал о дарственной. В последний путь Веронику Семёновну провожали сотрудники с работы, соседка Марина, с которой они иногда выручали друг друга разными мелочами, и пара школьных подруг Оксаны, которые пришли помочь.

Сама Оксана запомнила все это не слишком хорошо, полностью полагаясь на своего мужа. Олег и занимался всем подряд: бегал по кабинетам и водил её, оглушённую горем, пальцем тыкая в лист, где нужно поставить подпись.

Олег же и пообещал в следующем году заменить деревянный крест на нормальный памятник: – Раньше нельзя, Ксюшенька, земля осесть должна.

*** Оксана с трудом воспринимала окружающий мир. Ей казалось, что люди, дома и деревья находятся где-то там, за толстым и мутным стеклом. Она плохо слышала и понимала, что именно ей говорят и чего от неё хотят.

Обеспокоенный Олег даже пригласил на дом какого-то медика, который пытался задавать вопросы и уехал, оставив на столе пачку голубеньких таблеток. В таком состоянии Ксюша находилась больше двух недель.

Заканчивался длинный северный отпуск, и Олег всерьёз подумывал о том, что, может, черт с ней, с работой, может быть, отправить жену в санаторий?

Спала Оксана не просто плохо, а отвратительно. Ей постоянно снилось, что она падает в какой-то туннель без дна, и от этого падения она вздрагивала и просыпалась. Даже днём, когда она от усталости задрёмывала в кресле, сон повторялся снова с отвратительной навязчивостью.

За четыре дня до выхода на работу кое-что изменилось. Вечером, ворочаясь рядом с мужем и боясь снова соскользнуть в бесконечный туннель, она вдруг испытала странное чувство – мама была рядом...

– Спи, моя девочка, спи… Фраза прозвучала где-то в голове, и Оксана, послушно закрыв глаза, провалилась в сон. Странный и ни на что не похожий сон.

Счастливая молодая девушка, которая почему-то казалась Оксане мамой, улыбаясь проговорила: – Если бы ты знала, Ксюшенька, как здесь интересно! Не надо плакать, детка моя. А ты должна быть спокойной и хорошо доносить беременность.

– Беременность?!

– Да! У меня будет внучка, – девушка улыбнулась совершенно маминой улыбкой. – Жаль, что я её не увижу, но она очень красивая и умненькая.

– Мама… мама, не уходи!

– Мне пора, детка. А ты должна жить собственную жизнь и не слишком часто оглядываться на прошлое.

– Ты ещё придёшь?!

– У каждого свой путь, Ксюшенька. Оставайся жить счастливо, моя девочка…

Вероника Семёновна проснулась, но глаза открывать не спешила, чтобы не сбить остатки воспоминаний о ярком и немного смутном, но необычном сне. Там, в этом самом сне, она разговаривала с дочерью и почему-то прощалась с ней. Ксюша была беременна, и Вероника Семёновна совершенно точно знала, что они ожидают девочку. Мысль о внучке настолько увлекла её, что к собственным реальным ощущениям прислушалась она далеко не сразу.

Обдумав несколько вариантов имён для малышки, Вероника Семёновна сама же себя и одёрнула: «Ой, да пусть назовут как хотят! Главное, что девочка будет здоровенькая и хорошенькая, а роды – лёгкими», – почему- то она была свято уверена, что именно так все и случится: и лёгкие роды, и появление на свет крепкой хорошенькой малышки.

Мысли, безусловно, были приятные, но через некоторое время в горле слегка запершило, и захотелось откашляться. Стало страшновато: скорее всего, с разрезанным и зашитым животом кашлять будет весьма некомфортно.

«А вообще – странно… операция же уже прошла? Ну да, я хорошо помню, как анестезиолог велел считать до десяти… и еще прищепку эту на палец

нацепили… но почему-то ни боли, никакого неудобства я не ощущаю.

Может, ещё от наркоза не отошла?», – после этого Вероника Семеновна почувствовала – затекло плечо, и совершенно естественным движением перелегла на спину. По-прежнему ничего и нигде не болело, но теперь открывать глаза стало страшно. Да и запах в комнате был совершенно не больничный.

Пахло дымом и почему-то – свежим сеном, ещё какой-то специфический резковатый запах горечи. Такой бывает, когда в банный веник добавляют стебли полыни. И вся эта коллекция ароматов совершенно точно не имела никакого отношения к больнице.

По-прежнему не открывая глаза, и все еще чуть вялая со сна, она протянула руку и, очень легко касаясь неожиданно плоского живота, испуганно подумала: «Никакого разреза… ведь если бы был разрез, я бы его чувствовала? Получается, операцию отменили? Надо позвать медсестру…».

Вероника Семёновна открыла глаза, растерянно оглядела наполненную солнечным светом совершенно чужую странную комнату, на мгновение задержалась взглядом на камине, в котором тихо догорали поленья, и снова зажмурилась. Галлюцинация была настолько яркой и реалистичной, что охватившая её растерянность стала почти пугающей.

«Это… это что за мираж? Неужели от наркоза такое мерещиться может? А где же тогда кнопка вызова медсестры… или я все ещё сплю?» Её раздирали совершенно противоречивые желания: хотелось открыть глаза и все рассмотреть внимательно, чтобы потом, когда она придёт в себя, вспоминать детали этого необычного яркого сна, и очень хотелось зажмуриться ещё сильнее и натянуть одеяло на голову, чтобы не видеть этих странных, но таких реалистичных вещей.

От шока сердце стучало так, что Вероника Семёновна невольно приложила ладонь к груди и тут же испуганно отдёрнула её: тело под ладонью было совершенно чужим! Чувствуя, что сходит с ума, и все ещё боясь открыть глаза, она затаила дыхание и, резко подняв обе руки, потрогала через плотную шероховатую ткань молодые и упругие груди.

«Господи, даже размер не мой…», – почему-то эта деталь показалась особенно обидной. Сама Вероника Семёновна была обладательницей крупного, даже массивного, бюста, которого всю жизнь немножечко

стеснялась. Сейчас, ощущая под руками скромную «двоечку», она ощущала накапливающуюся панику...

Очевидно, именно из-за этого странного состояния она и пропустила все звуки извне, потому сильно вздрогнула, когда кто-то дотронулся прохладной ладошкой до её плеча, и детский голосок спросил: – Николь, ты пришла в себя?! Ты правда пришла в себя? Ну, пожалуйста, открой глаза!

Голос был мягкий, детский и совершенно не опасный. Девочка очень-очень хотела, чтобы неведомая Николь открыла глаза, и Вероника Семёновна, не слишком соображая, почему она отзывается на этот голос, машинально послушалась.

Девочка действительно оказалась очень милой, и у Вероника Семёновны уголки губ сами собой начали приподниматься, формируя слабую улыбку.

– Я знала, что ты выздоровеешь! Подожди чуть-чуть, я сейчас позову маму!

– с этими словами девочка резко повернулась, подхватила длинную неудобную юбку и побежала куда-то, громко крича: – Мама! Николь очнулась! Мама… Казалось, малышка бежит по широкому гулкому коридору, дающему слабое эхо. Голос её отдалялся, а потом и вовсе пропал. Но буквально через пару минут откуда-то издалека послышалось невнятное бормотание и новые непонятные звуки. Через несколько мгновений Вероника Семёновна поняла: кто-то идёт сюда, к этой кровати. Кто-то незнакомый.