Возвратный рейс - Небоходов Алексей - Страница 2

Она вернулась к прерванному занятию, разливая чай по чашкам и расставляя на их поднос. Руки слегка дрожали, и Елизавета сердилась на себя за эту слабость. «Ничего он мне не сделает, – убеждала себя, – не посмеет. Отработаю ещё пару месяцев и попрошу перевод на другое направление».

Мысль о переводе принесла некоторое облегчение. Действительно, стоит только пережить этот сложный период, и всё наладится. В конце концов, Аэрофлот – огромная организация, легко затеряться среди тысяч рейсов и сотен экипажей.

Она взяла поднос и вышла в салон, где большинство пассажиров уже дремало в своих креслах. Тихо и методично раздала чай тем, кто ещё бодрствовал, улыбаясь дежурной улыбкой и обмениваясь короткими фразами.

– Спасибо, милочка, – пробормотала пожилая женщина, принимая чашку.

– Можно мне ещё сахару? – попросил средних лет мужчина в очках.

– Долго нам ещё лететь? – поинтересовался подросток, листающий потрёпанный «Техника – молодёжи».

Елизавета отвечала на все вопросы спокойно и приветливо, выполняла просьбы, проходила дальше, чувствуя, как наваливается усталость. Ночные рейсы всегда были изматывающими – организм протестовал против нарушения естественных ритмов, а монотонное гудение двигателей действовало убаюкивающе даже на бортпроводников. Но годы работы научили справляться с этим состоянием, переходить на своеобразный «автопилот», когда тело продолжало выполнять необходимые действия, а разум отстранялся, погружаясь в полудрёму.

В такие моменты она часто смотрела на свои руки – тонкие пальцы, которые когда-то держали кисть, а теперь разносили подносы в металлической трубе, несущейся над ночной тайгой. Отец-учитель литературы из Рязани до сих пор не мог простить поступление в художественное училище. «Что за блажь, Лиза? Кому нужны твои картины?» Елизавета помнила запах скипидара, свет из высоких окон мастерской, радость от первых удачных пейзажей. И горечь, когда пришлось сдать дипломную работу и на следующий день пойти на курсы бортпроводников – единственное, что обещало стабильный заработок.

Тогда ей было двадцать, этюдник пылился в кладовке московской коммуналки, а альбом для набросков всегда был с ней в сумке, но открывался всё реже. Сотни рейсов, тысячи одинаковых улыбок. Иногда, в редкие выходные, она всё ещё рисовала – виды из окон отелей в разных городах, но чаще просто спала, восстанавливая силы перед следующим полётом.

В хвостовой части самолёта Елизавета начала готовиться к переходу на ночной режим полёта. Вместе с напарницей, молоденькой Ниной, только-только пришедшей в Аэрофлот, проверили, все ли пассажиры получили пледы, убрали подносы с остатками ужина, протёрли столики.

– Как думаешь, сегодня турбулентности не будет? – шёпотом спросила Нина, наклонившись к уху Елизаветы.

– Над Уралом может потрясти, – так же тихо ответила она. – Но несильно, не переживай.

Нина кивнула с видимым облегчением. Всё ещё боялась турбулентности, хотя и пыталась это скрывать от более опытных коллег.

– А командир у нас… строгий, да? – снова спросила Нина, косясь в сторону кабины пилотов.

Елизавета почувствовала, как напрягаются плечи.

– Нормальный командир. Профессионал. Главное – делай свою работу хорошо, и проблем не будет.

Нина, кажется, хотела спросить что-то ещё, но Елизавета мягко прервала разговор:

– Пора объявлять отбой. Проверь, пожалуйста, туалеты, а я пройдусь по салону в последний раз.

Пройдя между рядами кресел, она убедилась, что большинство пассажиров уже спит или готовится ко сну. Некоторые читали при тусклом свете индивидуальных ламп, кто-то тихо беседовал с соседом, но в целом салон погружался в ночную дремоту.

Подойдя к пульту управления освещением, Елизавета нажала несколько кнопок, и основной свет в салоне медленно погас, оставив лишь приглушённую подсветку проходов и аварийных выходов. Самолёт погрузился в полутьму, прорезаемую лишь редкими лампами для чтения и янтарным светом, пробивающимся из-под двери кабины пилотов.

В этом приглушённом свете, среди сотен спящих пассажиров, Елизавета вдруг почувствовала себя необычайно одинокой. Единственная бодрствующая душа в огромном металлическом коконе, несущемся через ночь. Руки непроизвольно коснулись серебряного медальона, висевшего на шее под форменной блузкой – единственной личной вещи, которую она позволяла себе носить во время полётов.

Внутри медальона хранилась выцветшая фотография бабушки – единственного человека, который всегда верил в Елизавету и поддерживал. Прикосновение к медальону обычно успокаивало, но сегодня вызвало странное, тревожное чувство, предчувствие чего-то неотвратимого.

Она тряхнула головой, отгоняя эти мысли. «Усталость, просто усталость», – сказала себе и направилась в служебный отсек для бортпроводников, где можно было немного отдохнуть, пока пассажиры спали.

Ночная вахта только начиналась, а до Москвы оставалось ещё долгих четыре часа полёта.

Кухонный отсек самолёта, спрятанный от пассажиров за плотной шторкой, освещался призрачным голубоватым светом. Металлические поверхности отражали тусклые блики. Елизавета вошла в это убежище с ощущением временного облегчения – здесь, в окружении знакомых предметов и процедур, можно было ненадолго отпустить напряжение, сковывающее плечи. Неизменный гул двигателей проникал сквозь обшивку самолёта, создавая фоновую вибрацию, к которой уже давно притерпелись все бортпроводники, воспринимая как естественную часть своего мира.

Движения её были выверены до автоматизма. Она достала из шкафчика электрический чайник, наполнила водой из специального крана, включила в розетку. Пока вода закипала, расставила на маленьком металлическом столике чашки – белые, фарфоровые, с синей эмблемой Аэрофлота на боку. Каждая операция выполнялась с безупречной эффективностью, выработанной сотнями таких же ночных рейсов.

В эти минуты относительного уединения Елизавета позволяла себе маленькую роскошь – перестать улыбаться. Лицевые мышцы, державшие дежурную полуулыбку часами, благодарно расслаблялись. Она чувствовала, как усталость постепенно наползает, размывая чёткость мыслей. До конца смены оставалось ещё не меньше четырёх часов, и нужно было сберечь силы.

«Через две недели отпуск», – напомнила себе, расставляя пакетики с чаем рядом с каждой чашкой. Две недели, и будет сидеть в своей московской коммуналке, закутавшись в старый плед, с альбомом для рисования на коленях. А потом… потом нужно подать заявление о переводе на другое направление. Желательно такое, где не летает Павел Семёнович Любимов.

При мысли о командире корабля руки на секунду замерли над подносом. Елизавета заставила себя продолжить работу, но внутренний покой уже нарушился. Она бросила взгляд через плечо на занавеску, отделяющую кухню от коридора, ожидая, что вот-вот отодвинется, и в проёме появится массивная фигура Любимова.

Чайник щёлкнул, отключаясь. Пар поднимался над носиком, затуманивая ближайшие поверхности. Елизавета привычно потянулась за прихваткой, чтобы не обжечь руки. Мысль о Максиме, как всегда, принесла успокоение. Жених не был героем романтических романов – обычный инженер из проектного бюро, с вечным увлечением фотографией и походами, с тихим голосом и внимательным взглядом. Но в нём была надёжность, которой так не хватало в летающей жизни. Он был точкой стабильности в постоянно меняющемся мире аэропортов, отелей и часовых поясов.

Она вспомнила их последний разговор перед вылетом. Стояли у входа в служебную часть аэропорта Шереметьево, и Максим держал за руку, боясь отпустить.

– Я дождусь, – сказал тогда. – Обещаю, что буду ждать тебя, сколько нужно.

Максим говорил о свадьбе – приходилось постоянно откладывать из-за графика полётов. Но Елизавета знала, что в словах был и более глубокий смысл. Он чувствовал нерешительность, страх перед новой жизнью, в которой пришлось бы оставить небо.

Заливая кипятком чайные пакетики, она поймала своё отражение в хромированной поверхности кофейника. Тёмно-синий костюм всё ещё казался чужим. Всего полгода назад впервые надела форму бортпроводницы, и пуговицы жакета ещё поблёскивали новизной. Тогда, в своей комнате в коммуналке, девушка крутилась перед зеркалом, не веря отражению. Пальцы всё ещё помнили текстуру холста и шероховатость кистей, а теперь разносили напитки и демонстрировали правила безопасности.