Моя особенная девочка. Я тебя нашел (СИ) - Арро Агния - Страница 32

— Нужны лекарства, — хриплю севшим голосом. — Жаропонижающее, противовоспалительное и одеяло. Любое. Или куртки. Ему плохо. Совсем, — стараюсь не плакать. Мои слезы Максу не помогут.

— А больше ничего тебе не надо? Может еще коктейль принести и кровать двуспальную?

— Томаса позови! — рявкаю на него. Грудь дерет от простуды и злости.

— Нет его. И до вечера вряд ли появится. Гром, пошел гулять, — с пренебрежением зовет пса.

Черный как сама ночь доберман, недовольно рыкнув все же поднимается. Тут он не гадит, воспитанный. И еду нашу не берет. Даже воду не трогает, я предлагала.

— Нам нужны лекарства! — настаиваю на своем. — Он может не дожить до следующего дня, ты понимаешь?! Посмотри на него! Вы ему голову разбили! Сразу обработать не дали, — меня опять начинает колотить. В этот раз не от озноба, а от гнева, не вмещающегося в мое хрупкое, успевшее еще похудеть тельце. — Ты готов отвечать не только за наше похищение, но и за его смерть?! Лично готов?!

— Сейчас посмотрю, что есть, — уже спокойней отвечает мужик и сваливает, забрав с собой собаку.

А я пытаюсь разбудить Макса. Надо заставить его съесть хотя бы две ложки серой жижи, по недоразумению названной овсяной кашей. И дать еще воды. Он теряет ее больше, чем пьет. Даже я знаю, что это плохо.

Покормить Максима не получается. Его тут же тошнит и воду желудок принимает не сразу.

Мне раньше казалось, что я достаточно брезглива, привыкшая жить в иных условиях. Сейчас спокойно разрываю остатки своей рубашки на тряпки и убираю за Максом. Обтираю его чистой тряпкой, потратив еще немного воды из бутылки.

Амбал возвращается. Удивленно смотрит на меня в одном спортивном лифчике. Хорошо, что я надела его, а не кружево, как собиралась в тот день.

— Только попробуй! — скалюсь как маленький зверек, которому уже нечего терять.

Он усмехается, швыряет на пол старое шерстяное одеяло в синюю клетку. Я такие только в старых фильмах видела. Видимо Макс был прав. Это заброшенная больница или тюрьма. Разворачиваю одеяло. В нем обнаруживаю блистер парацетамола. Хоть что-то.

— У нас вода заканчивается.

— А ты мимо лей меньше, — он смотрит на лужу возле матраса. Объяснять ему ничего не стала. Пусть идет в задницу!

Воду он нам все же приносит, а заодно забирает тарелки. Грома нет. Его приведут ближе к вечеру. И время тянется. Без рубашки холодно. Я пью две таблетки парацетамола сама, еще две превращаю в порошок при помощи старой деревянной ножки от стула, размешиваю в воде и вливаю в Макса, надеясь, что его снова не вывернет. Он давится, но пьет. Укрываю нас одеялом и стараюсь спать. Так время идет быстрее.

Таблетки действуют. Мне становится легче. Максиму тоже. Его дыхание меняется. Он открывает свои красивые зеленые глаза, подернутые мутной пленкой. Не удержавшись, прижимаюсь к его губам и даже не целую, просто дышу им и хочу чувствовать его как можно ближе.

— Люблю, — хрипит, едва шевеля губами.

— Молчи, — прикладываю пальчик к его губам, заставляя молчать.

Не надо ему сейчас тратить силы на признания. Он и так держался, сколько мог, пока я паниковала и плакала. Сейчас тоже пытается. Меня переполняет чувствами к нему. Это такой мощный ресурс, который не дает нам рухнуть в чертову бездну.

Все повторяется. Таблетки быстро перестают действовать. Макс возвращается в пугающее меня состояние. К нам приводят Грома. Пес вылизывает лицо парня и ложится рядом.

Еда, вода, сон урывками и бесконечно тянущееся время. Снова завтрак. Его приносит сам Томас, молчаливый и задумчивый сегодня. Мрачно глянув на меня, снимает с себя футболку, швыряет мне и исчезает. А я не гордая, я не отказываюсь.

— Сколько мы уже здесь, Макс? — глажу его по грязным, спутавшимся и к тому же влажным от пота волосам. Вопрос риторический. Я не жду на него ответа.

— Вечность, — выдыхает он.

Отдаю ему последние таблетки, наплевав на собственную повышенную температуру. Максиму они сейчас гораздо нужнее. Пока они работают, я могу хотя бы нормально его напоить. Правда вся вода уже через час выходит потом.

Спать больше не могу. Вообще не могу. Хожу по нашей камере из угла в угол, швыряя ногами мусор. Откуда-то сверху, прямо у меня над головой раздается страшный грохот такой силы, что с потолка сыплется белесая пыль.

— Мамочки… — тут же бегу к Максу с Громом. Пес навострил уши, прислушивается и тихо рычит. Угрожающе так.

Наверху снова грохот. Уже не такой сильный и звуки… очень пугающие звуки, похожие на выстрелы из кино.

— Макс, — нервно трясу его за плечо. — Макс…

— Ммм… — он еле открывает глаза.

Из-за двери раздается топот ног будто там целый отряд спецназа, не меньше.

— Аня! Аня, вы здесь? — мне не верится, что я слышу этот голос.

— Папа! — хриплю, но понимаю, что очень тихо и он отсюда не услышит. Бегу к двери, прижимаюсь к ней и повторяю, — Папочка, тут. Мы тут…

Анна

— Малыш, отойди подальше от двери. Сейчас петли срежут, и я крепко тебя обниму.

— Обещаешь? — мне до сих пор не верится, что это реально мой папочка и за нами пришли. Так страшно проснуться и узнать, что ничего этого не происходит. Сны здесь слишком реальны. Наверное, их подстегивает страх.

— Обещаю, Анют. Отходи.

Отбегаю к Максу, беру за ошейник тихо порыкивающего Грома и кричу отцу, что можно сносить эту ужасную дверь.

— Макс, — зову парня, — за нами пришли, слышишь? Правда пришли!

Он не слышит. Ему опять очень плохо и радоваться освобождению не получается. Переживания за него гораздо сильнее и в тот момент, когда грохочет тяжелая дверь и в нашу камеру врываются люди в черных балаклавах с автоматами на перевес, я почти не реагирую.

— Девочка моя… — выдыхает влетевший в нашу камеру папа и замирает перед рыкнувшим Громом.

Глажу собаку по холке и шепчу «Свои» в острое ухо. Встаю и буквально падаю в крепкие руки отца, прижимаясь к нему всем телом. Слушаю, как грохочет в его груди сердце. Он до боли сжимает меня в ребрах и стискивает пальцы, запутавшиеся в грязных волосах.

Двое мужчин осторожно перекладывают Макса на носилки и несут к выходу.

— Мне надо с ним, — задрав голову, смотрю в уставшие глаза отца. — Пап, пожалуйста. Мне надо с ним, — умоляю родителя.

Он улыбается, поднимает меня на руки и также крепко прижимая к себе выносит из подвала. Макс был прав. Нас засунули глубоко под землю, поэтому было так холодно. Мне показалось, что отец поднимался целую вечность по серым бетонным лестницам, пока не вынес меня на улицу.

От свежего воздуха, проникшего в легкие, моментально закружилась голова. Слышу женский плач. Ищу взглядом его источник. Мама Максима прижимается губами ко лбу бессознательного сына, мешая нашим спасителям погрузить его в скорую. Наша директриса стала похожа на тень самой себя. От яркой, уверенной в себе, строгой и сильной женщины ничего не осталось. Не боясь собственных слез, она цепляется за Макса руками, будто его снова заберут.

От машины скорой отделяется женщина в белом халате и направляется к нам. Я слышу лишь обрывки их разговора с отцом. Меня оглушает ужасная картинка. Еще не пришло полноценное ощущение освобождения. Я словно смотрю на происходящее со стороны.

Мама Максима садится рядом с ним в скорой и продолжает плакать, прижав к своим губам ледяную, несмотря на высокую температуру, ладонь сына. Гром стоит в стороне и тоже наблюдает за происходящим. По нервам бьёт грохот тяжелых мужских ботинок, лязг металла, хлопки дверей, голоса. Пёс обходит суетящихся людей, осторожно подбирается к скорой и жалобно заскулив, берет и запрыгивает в салон.

Врачи пугаются большой собаки, пытаются его выгнать, а он рычит на них и остается лежать рядом с Максом, как делал это в подвале. Докторам что-то говорит мама Авдеева, они сначала машут головами, но быстро сдаются, и женщина улыбается собаке, гладит его между ушей. Гром спокойно дается. Он в ответ тычет в ее ладонь носом и никуда не планирует уходить из машины.