Моя особенная девочка. Я тебя нашел (СИ) - Арро Агния - Страница 30

Помогает мне попить. С трудом сдерживаю рвоту. Вода усиленно просится обратно. Стараюсь глубоко дышать. Закрываю глаза. Так темнота перестает быть пугающей. Это ведь нормально, что с закрытыми глазами темно.

В голову лезут странные мысли. Опять про вальс… Аня же так хотела его танцевать. И мама хотела посмотреть, как я буду танцевать на выпускном.

Мама… Она, наверное, уже с ума сходит. И наверняка уже позвонила своему Андрею. Он бы сейчас пригодился.

А еще я думаю о том, что Аня опять пропускает свои занятия по танцам. Преподаватель у нее строгий. Если не попадет на смотр, рухнет разом столько сил, столько работы в никуда. Очень жалко.

И снова холодно… и больно… и очень страшно…

Грохот, отборный мат и лязг металла не дают мне провалиться в болезненный сон. Я слышу, как тяжело дышит кое-то животное. Собака. Она учуяла запах крови и теперь фыркает где-то совсем недалеко от меня. Слышу, как по бетону цокают ее когти, а еще шаги. Тяжелые, громкие…

— Том! — вроде радостно вскрикивает Аня, но эта радость гаснет уже на последнем звуке его имени, а моего лица касается мокрый собачий нос.

Макс

— Живой? — с акцентом интересуется Том.

По его интонации понимаю, что чел нам ни хрена не друг. В больной голове общую картинку собрать пока не получается. К моей шее прикасаются два тёплый пальца, давят прощупывая пульс. Пес продолжает сопеть поблизости. Аня молчит.

Прислушиваюсь к каждому движению Томаса. Не представляю, как люди так живут всю жизнь. Не хочу привыкать.

Шелест одежды… В нос бьет запах мужского одеколона и сигарет.

— Слишком… Как это по-вашему? Борзый. Пришлось принимать жесткие меры, — хмыкает парень. — И Анна теперь глупостей не сделает. Да, девочка? Ты же не бросишь своего бойфренда подыхать? — пауза. Видимо ждал реакции от Ани. — Вас сейчас покормят горячей едой. Не делайте глупостей и больше никто не пострадает.

— Зачем мы тебе? Угон тачек перестал приносить доход? — хриплю севшим голосом.

— Скажем так. Мои интересы пересеклись с одним знакомым тебе майором. И мы решили друг другу помочь. Анна, — слышу его усмешку, — я ведь тебя предупреждал. Не приходи больше. Это взрослые игры. Но ты не послушала. Впрочем, мне оказался только на руку ваш последний совместный визит. Не скучайте. Гром, останься.

Шаги удаляются. Пес продолжает сопеть рядом.

— Макс, — шепчет Аня, как только мы остаемся…теперь уже втроем. — Макс, он предатель! — в ее голосе отчетливо слышится паника. — Томас, он… Я не верю, Макс. Он был таким заботливым и добрым. А еще грустным. Всегда. А сейчас… Макс, у него взгляд как у волка. Злой и опасный. Я боюсь, Макс, — плачет она.

— Тише, не плач. Пожалуйста. Я даже обнять тебя сейчас не могу. Он оставил собаку нам?

— У-гу, — ревёт Каменская. — Добер-ман. Б-больш-ой тако-о-ой. Ч-черный с-совсем.

Мое рвано бьющееся сердце начинает буксовать и захлебываться от ее слез. В груди становится нестерпимо больно. Сейчас бы обнять ее и губами собирать слезы с красивого лица, только ни встать, ни толком пошевелиться я все еще не могу.

— Интересно, на кой хрен нам собака? Сбежать мы все равно не можем, — рассуждаю вслух, чтобы отвлечь и ее, и себя, но долго скучать нам не дают.

Дверь снова открывается. Слышен тихий рык. Аня взвизгивает.

— Гром, ты охренел?! — раздаётся раздражённый мужской вопль. — Не ори! — явно Ане.

Снова шаги. Рык.

Странно. Собаке не давали команду охранять.

В следующий момент вообще все меняется. Огромный пес, толкая меня своим мощным телом, ложится вдоль моего заледеневшего.

— Я говорил Тому, что тебя давно пора пристрелить, — хмыкает мужик. — Своенравная скотина.

Грохот, звон, шаги, снова грохот и больше ни единого слова. Дверь запирается и в помещении опять слышно только наше тяжелое дыхание, сопение собаки и капающий кран.

Пес прижимается ко мне всем телом. От него исходит так необходимое мне тепло. Решаюсь поднять руку и прикоснуться к гладкой шерсти.

— Фрр, — заявляет Гром.

— Спасибо, приятель, — медленно глажу его одеревеневшими пальцами. — Аня… Анют, поешь обязательно. Нам силы еще понадобятся.

Слышу, как она встает. Шаркает от меня по бетону.

— Тут суп, Макс. Еще галеты и вода.

— Отлично. Надеюсь, суп горячий. Ешь.

Надо, чтобы хоть она согрелась. У меня теперь есть Гром, который только по ему известной причине взялся меня спасать, а Анютке обязательно надо поесть. Надеюсь, послушает. Говорить больше нет сил. От тепла, исходящего от пса, у меня начинают закрываться глаза. Странно так. Сбоку тепло, снизу холодно. Но хоть зубы уже не стучат. Просто хочется спать.

Позволяю глазам закрыться. Ничего не меняется. Вокруг меня все та же пугающая темнота. Аня чем-то там шуршит, я начинаю отрубаться, но спать снова не дают.

— Ты пустишь меня к нему? — тихо спрашивает Анюта. — Пожалуйста, хороший пёсик. Мне очень нужно его покормить.

Но Гром не двигается с места. Аня нерешительно обходит меня с другой стороны. Касается плеча, обозначая свое присутствие рядом.

— Макс, поверни голову, я дам горячий бульон.

— Сама ешь, — говорить опять трудно. Речь вязкая, заторможенная.

— Тут на двоих хватит. Сможешь повернуться? Совсем немного надо, чтобы не захлебнулся.

Обе ее ладошки прикасаются к моему лицу. Аня помогает повернуть голову, не дожидаясь от меня ответа. От затылка стреляет резкой болью и опять начинает мутить. Она гладит меня по волосам дрожащими пальчиками.

— Все нормально будет. Нас найдут, — хриплю ей. — Ты поняла меня?! Найдут!

— Найдут, — повторяет она. — Давай и правда попробуем поесть.

Пластиковая ложка касается моих обветренных губ. Горячий бульон попадает на язык и кажется обжигающим. Горит пищевод и желудок. Заледеневшее тело по началу сопротивляется, но все же начинает немного оттаивать изнутри. В меня влезает ложек десять. После начинает сильно тошнить. Чтобы не потерять столь ценный ресурс как еда, глубоко дышу подавляя рвотный рефлекс. Слушаю, как рядом со мной ест Аня, как делится галетами с Громом.

— Он больше одной не берет, представляешь? — мне кажется, она улыбается. Стараюсь уловить это в интонациях ее голоса, такого же хриплого и уставшего как мой.

— Умный. Знает, что нам нужнее, — снова благодарно касаюсь шерсти животного.

— Тоже хочу собаку, — вздыхает Анютка.

— Я подарю тебе, когда выберемся, — стараюсь ей улыбнуться. Надеюсь, она это видит, потому что я отдаю свои последние силы на попытку ее поддержать.

— Спасибо, — по моей щеке мажут ее губы и пальчики опять гладят по волосам.

Мне тяжело оставлять ее фактически наедине со своими страхами, но ослабленный организм не может больше бороться. Я все же проваливаюсь в подобие сна. Слышу звуки, шаги, голоса. Мне кажется, что меня куда-то несут, что недовольно рычит черный Гром, а потом опять ложится у меня под боком. С ним тепло. В сравнении с тем, что было, сейчас вдруг стало хорошо. Больше не трясет. И спина не так сильно мерзнет.

Сон становится спокойнее. Я просыпаюсь только почувствовав, как меня обнимают.

— Это я, — шепчет Анютка, прижимаясь ко мне с другого бока. — Спи.

Хочется накричать на нее за то, что легла на холодный пол, но я сплю, язык совершенно не ворочается.

Малышка сладко посапывает, уткнувшись носом мне в шею. Гром иногда издает смешные урчащие звуки, будто пытается пародировать мурлыкающего кота. Сколько я уже сплю, интересно? Или уже не сплю. Состояние снова пограничное. Снова в раненую голову лезут вопросы. Снова она начинает адски болеть.

Дергаюсь на лязг этой чертовой двери. Глаза открываю и падаю в долбанную темноту. Привет, дезориентация!

Анютка тоже просыпается и исчезает. Без нее становится холодно. Гром не рычит. Я догадываюсь, кто пришел.

— Доброе утро. Как спалось? — интересуется Томас.

— Как в пятизвездочном отеле, — огрызаюсь. Пальцы ведут по грубой ткани.